Меню

Это райская земля кто поет

Higher Ground — Райская Земля? Или «На лету поймай стрелу. »

Ретроспектива Евровидения 2018: моё внимание привлекла конкурсная песня Дании, спетая на английском, с английским же названием «Higher Ground», переведённым как «Возвышенная земля» (очевидно, по аналогии с Шотландией). Песня получила невысокую оценку профессионального жюри, но вал зрительского восторга, переместил «Викингов» в первую десятку ТОПа.

Брутальный датский ярл Rasmussen (чаще его называли просто Расмус) в исполнении Jonas Flodager Rasmussen ( Йонас Флодагер Расмуссен) выглядел впечатляюще : без суеты, кривлянья и мельтешащих подтанцовок — просто образ, просто голос, холодное спокойствие и скандинавская уверенность в себе, но в этом и заключалась вся его необычность, отличающая «ярла» от остальных исполнителей.

Йонас родился в Виборге, а проживает в Ланге . Изучал драматургию и музыку в Орхусском университете . Работает учителем в Школе исполнительского мастерства Виборга и в Орхусской школе театрального обучения . Расмуссен является лидером и вокалистом кавер-бэнда Hair Metal Heröes. Играл роли в мюзиклах «Вестсайдская история», «Аренда», «Отверженные». 10 февраля 2018 выиграл национальный отбор на Евровидение 2018 с песней «Higher Ground».

Второй момент, который меня поразил (уже не в хорошем смысле) — отношение к самой песне. Изначально по-датски она называлась «Райская земля», теперь же она окрещена была то ли «райским раем», то ли непонятно где находящейся, совершенно эфемерно-нереальной «землёй». Потому и непонятным осталось, куда это спешат «викинги», почему стоят боевым «клином», очевидно, опять кого-то грабят… на том все и успокоились. А ведь сама «Райская земля» — реальность, существовавшая ранее и существующая сейчас. Её более тривиальное название — Винланд, отождествляемое с «Райской землёй»

Исл. Vínland , норв.и швед. Vinland — название территории Северной Америки, данное исландским викингом Лейфом Эрикссоном примерно в 986 году. В1960 году в местечке Л’Анс-о-Медоуз на острове Ньюфаундленд было обнаружено археологическое свидетельство раннего поселения викингов. В настоящее время эта территория относится к канадской провинции Ньюфаундленд и Лабрадор. Хотя исследование викингами территории Северной Америки задолго до путешествий Христофора Колумба считается окончательно доказанным фактом, точное место их поселения до сих пор является предметом научного спора. Надо признать, что викинги не делали различия между исследованием и поселением в Гренландиии Винланде и аналогичным исследованием Исландии. Это было просто продолжением их родины, и понятие другого мира появилось только после встречи с местными племенами, значительно отличавшимися от ирландских монахов в Исландии.

В настоящий момент среди учёных достигнуто согласие, что викинги среди европейцев действительно первыми открыли Северную Америку, хотя этот континент в течение более чем 11 тыс. лет до этого населяли коренные народы. Кроме того, первый генетический контакт между европейцами и жителями Северной Америки произошел также благодаря викингам, которые привезли американоидную женщину в Исландию на рубеже первого и второго тысячелетий, и чей генотип до сих пор прослеживается в этой стране.Вот такая вот она «Райскаяя земля»

И Rasmussen поёт,именно, о высадке на неё, о трагедии многих северян, пытавшихся заселить эту землю, укорениться на ней, о«безымянных викингах», проложивших морской путь в другое полушарие.

Теперь настало время клипов. Оговорюсь сразу, я не буду приводить здесь трек Евровидения — очень плохой звук и песня урезана до евро-стандарта длительности на конкурсе. Приведу два других — слушайте тот, что понравится:

1. Официальная акустическая версия

2. Версия клипа на видео-трек из сериала «Викинги»

Немного о переводе, просмотрел достаточно материала, но каждый текст далёк и от «Райской земли», и от песни вообще — под них нельзя петь. Потому привожу свою основу (поэтическую адаптацию), без учета повторений строк (а там их предостаточно):

Корабли, отражаясь в воде голубой.

У далёкого берега ищут причал

И взору предстал Рай земной.

Знали это и те, кто его покидал

Врагами гонимые или судьбой,

Но песок золотой о причине молчал.

Пусть же стяг наш реет гордо

Эх, райский ветер не к добру.

Но на земле стою я твёрдо.

Да не минет врага мой удар роковой.

Страха нет — я от смерти не прятал лица

И меч мой пощады не ведал

Нам суждено пройти этот путь до конца.

Дабы райские кущи изведать.

Пусть же стяг наш реет гордо.

Эх, райский ветер не к добру.

Но на земле стою я твёрдо.

Буду рад, если тема у кого-нибудь вызовет интерес и желание путешествия к «Райской земле» вместе с ярлом Расмуссеном.

Источник

Paradise Lost, John Milton

Paradise Lost, John Milton
Потерянный рай. Джон Мильтон.

Первая книга знакомит вкратце с темой повествования; о первом непослушании, в результате чего, человек утрачивает свой Рай, где он беззаботно обитал; затем касаемо причины его падения, Змей или Сатана в облике Змея, подымает восстание против бога, подговаривая легионы Ангелов встать на его сторону, в результате чего, по распоряжению Бога, они слетают с небесной обители в великую бездну. После этого, поэма переходит к описанию основных событий, помещая Сатану с его падшими Ангелами в Ад, а точнее, не в самый центр (покуда Небо и Земля, на тот момент, еще не сотворены) но в место совершенного мрака или беспросветного Хаоса, где Сатана с его Ангелами лежат в кипящем озере, сраженные и приведенные в крайнее изумление, но несколько пришедшие в себя от потрясения, призывают того, кто выше их по рангу и достоинству обсудить свое бесславное падение. Сатана взывает к своим легионам встать к оружию, но многие, еще, по-прежнему, находятся в замешательстве и оцепенении. Наконец, исчисленные, они начинают выстраивать свои боевые порядки, во главе своих начальников и офицеров, чьи имена были упомянуты в Ханаане и прилегающих территориях. Сатана, в прямом обращении, утешает и воодушевляет надеждой заполучить потерянные небеса обратно, попутно уточняя, что для этого необходимо сотворение нового Мира и Созданий в нем живущих, в соответствии с древним пророчеством — посланием с Царства Небесного; для этой цели, согласно воззрениям множества древних Отцов, Ангелы явились задолго до появления плотских Созданий и чтобы выяснить насколько верно это пророчество, Сатана собирает всеобщий совет. Его сподвижники и соратники соглашаются. Таким образом, в бездне мрака начинают выстраивать Пандемониум — адскую столицу, с местной иерархией и судом.

О том как человек ослушался впервые,
О древе, где сорвал он плод и был не рад,
И мир обрек на бедствия земные;
Подобный богу стал, но свой Эдемский Сад,
Он утерял, поблекший от печалей,
Пока не появился большей славы Человек;
И все вернул ему, о если б только знали! —
Пой Муза вышняя, поведай нам секрет!
Где те вершины, что Хорив упрятал в Бездне,
Где пастырь твой избранников хранит,
В какой земле иль небесах, в глуши безвестной,
Где Хаос в цвете новом розу уявит.
Сионский Холм нам восхищеньем?
Силомский ключ твоих Оракулов поит?
Тогда и я оттуда, с прочими, рожденьем
И водами его мой смелый гимн омыт!
Он ввысь взлететь намерен, нет, не посредине,
А над вершиной Геликона, тем вещам во след —
Они еще не тронуты словами в этом мире,
Но что важнее, ты, о Дух мой — твой ответ!-
Всем Храмам для тебя дороже сердце,
О, просвети меня, ведь все же знаешь ты! —
Ты тот кто изначально постучался в дверцу,
Расправив крылья, чтоб увидеть мои сны.
Как голубь сохранивший выводок над бездной
Чреватой сумасшествием в бездонной тьме;
О, не оставь меня, наполни своим светом,
А все отжившее прожги в своем огне!
Твоя вершина в этом споре вечно впереди,
Я в этом не держу малейшего сомненья,
О протяни свою мне руку, протяни,
Чтоб мог я утвердить твои все проведенья!

Пространства все открыты твоим взорам;
Ни что не скрыто перед тобой — ни Небеса,
Ни Преисподни боли и позора.
Скажи мне прежде, от чего те райские места,
Где наши праотцы купаясь в счастье,
Во славе Всемогущего, так высоко от этих мест —
Что Рай толкнуло променять их на ненастья
И раз ослушавшись, влачить свой жалкий крест?
Кто подтолкнул на грязное восстание?
Змей Адский, чье коварство выше всяких сил,
Кто дышит завистью и местью непрестанной,
Кто Мать Предвечную прельстил и соблазнил?
С каких времен питал свою гордыню
И изгнан вместе с воинством своим,
Восставших Ангелов, чтоб стать их командиром —
Он ровня им или во Славе высших сил?
Враждебен стал из честолюбия и страсти,
Чтоб сокрушить несокрушимый его Трон,
Войною нечестивой против Его Власти,
От адской гордости жесток и ослеплен?
Поднял свой бунт на Сильного из Сильных,
Чтобы с сада Райского так взять да и слететь?
И прихватить Восставших в адские глубины,
Девятикратно все пространства, пролететь
И в разоении отвратном сокрушаясь,
Гореть в бездонном пламени в цепях,
В своем бессмертье проклятие стяжая
Питая гнев к судьбе что потерпела крах?
Чтоб счастье, что утеряно и скрежет боли,
Там мучило его не зная жалости и сна;
Бросая взгляды злые и лишенный своей воли,
Свидетелем, что горю и смятенью нет конца?

Итак, низвергнут в преисподню Сатана,
Со взглядом гордым оглядел владенье —
Местечко жуткое, повсюду пустота
И сонмы ангелов слепых в оцепененье.
Казалась круглой мрачная темница
И свет багровый как в пылающей печи,
Но это пламя ослепляло всем зеницы,
Темнее самой темной, сумрачной ночи.
Видны мольбы лишь и напрасные заклятья,
По всюду ненависть, тревога и тоска —
Страна теней печальных, горя и проклятья,
Где миром и покоем и не пахло никогда.
Надежды нет, но средь тоскливого ненастья,
Она являются, чтоб сердце распалить,
Но только чтобы изорвать его на части
И злобных призраков роптаньем накормить,
Что от прожженной Серы сладостно дуреют —
Извечной справедливости такие вот места,
Для тех мятежников, кто больше не посмеет
В тьме той и помыслить — мрачная тюрьма,
От сердца трижды обозначены пределы,
Там где не видно ни начала ни конца,
Но те места, уж верно, не из высшей сферы,
Где в свете блещет облик нашего Отца.
И Ангелы мятежные в потоках раскаленных,
Огней и вихрей плавились в жару,
Но не горели потому, что от стихий свободны,
И вскоре в непроглядном том пылу,
Он разглядел сильнейшего по силе,
И по злодействам превосходней остальных,
Еще давно известный в Палестине —
Известен был он Вельзевулом среди них.
«Так для кого ж ты будешь Враг заклятый,
Что прозван Сатаной на небесах»,
Внезапно голос прозвучал в горящей рати,
Так тишину ужасную нарушил жуткий мрак.

«Уже ли ты это, кто потрясал все царства?!
О что за перемена, как же ты упал,
Из Царства Света в область Мрака и Коварства
И превосходные одежды променял:
Что, отсверкали мириады звезд искристых,
В ком монолитом нерушимым был Союз —
Один Совет, одна Надежда, одни Мысли,
И Предприятий общий риск и общий груз?
И ликованье когда то, стало бедствием унылым
И в разоренье нашем стали мы равны;
Ты видишь где теперь ты, где же твоя сила? —
О как же пал, уже ли пред тобою мы!
Метнул Он молнию и кто бы мог подумать;
Блеснуть горазд! но только не для них —
Непобедимый Победитель, надо же придумать,
И чем теперь нам это может все сулить?
Что, трепетать мне сокрушаться иль метаться,
Наружность каясь, начищать пока не заблестит,
Презреть иль просто посмеяться? —
Испорченная добродетель, да она претит!
Из за чего неистово я спорил и сражался
И в яростном раздоре прихватил с собою тьму
Неисчислимых душ, кто упирался,
Никто не любит дерзких, а вот я люблю.
Так что, на Небесах в привычку взяли драться,
Несокрушимое Могущество и ваша сила супротив,
Для Неба схватка скользкая, признаться
Трясти Престол там где не может быть чужих.
Не все потеряно; непобедима Воля,
И не истлеет ненавесть; наукой будет месть,
Дерзает Дух и не уступит и клочка от Поля,
Уже победа — вот и все, что остается здесь!
Лишенный гнева не был ты ему подобен,
И не дождется этого — Триумф любви твоей?
Так поклонись и может станешь ты свободен,
Целуя на коленях крохи гордости своей,
Обожествляя силу, кто возмездья жезл припрятал,
Поставив под сомненье Царский Трон;
Конечно на бесчестье и низость, что в оплату,
И на крушенье наше одобрял не он.
Коль скоро власть Богов по воле Рока,
Суть пламени небесного вовеки не прейдет,
И раз чрез опыт нам явления все уроком,
На лезвии меча, кто ж лихо в нем найдет,
Когда предвиденьем заточен рубит он нещадно?
Надежда не убита и мы в силах разрешить —
Исход Извечной Битвы, будем мы коварны,
И хитрой силой его сможем сокрушить,
Но кто теперь в избытке радости ликуют? —
Лишь только Небо в тирании торжествует!

Так Ангел — Ренегат себя превозмогая,
В неумолимой гордости упрямый и глухой,
В своем тщеславии отчаянье скрывая,
И тут другой Собрат его возвысил голос свой.

О, Князь! Властитель Ангельских Престолов,
Кто Серафимов выстроив для брани, угрожал
Царю Небесному в бесстрашии непреклонном,
И Превосходство вечное сомнением унижал.
И что бы не было, Судьба иль Рок случайный,
Слепая Сила — слишком близко я знаком,
О всех делах тех страшных и печальных —
О том восстании провальном и крушении слепом,
Из за чего слетело в эту Преисподню,
Все наше Воинство и вот теперь мы где,
Как в сне кошмарном жутком и безвольном,
Чтобы сгорела память вся о нашем существе.
Но дух и мысль предвечная повсюду,
Всегда и всюду возвращают жизнь свою,
В своем движенье не изменном не забудут,
Где в вечном пламени искать свою стезю,
Пусть и угасли в нашей Славе и померкли,
И раздирают души наши скорби и печаль;
Наш Покоритель, видно (в коем это веке
Всесильный в принужденье, говорил, что жаль),
Он крепость духа нашего оставил неизменной,
Чтоб горести все наши мы могли стерпеть,
Чтоб месть и ярость не постыла в этой Бездне
И услужение во славе сил, и раб, что должен петь,
Под дудку на правах Войны и Силы,
Да и какое его дело, здесь ему не быть,
Средь глубей Адских изворотливою рыбой,
На побегушках средь огней не пробовать на прыть;
О, и Бессмертие и мощь какая польза в том
Когда неугасимым вечно нам гореть огнем!

Князь тьмы, тот час спешил на это возразить.

«Не должно падшим Херувимам в немощи скорбеть,
Жалеть себя ничтожным сожаленьем,
Мы не к добру встречаем эту твердь,
Лишь зло отрадой нам и утешеньем.
Из века в век в его высокой Воле лишь одно —
Противиться, когда б и было это тленьем,
Чтоб в бедах всех могли мы вывести добро —
Заботы наши извращать и сеять тем сомненья.
К тому же средства вредные выискивать в добре,
Чтоб всякий раз он извергал бы желчь от горя,
А если в этом нам не преуспеть, то где
И как узнать всех планов сокровенных волю?
И Победитель гневный, видишь, отозвал назад,
К Вратам Небес посланников возмездья,
Наслав за нами Грозы, Молнии и Град,
Когда с Небес слетали в пропасть этой бездны.
Потоки серы и клокочущих огней,
С неистовою яростью он лил дождями и ветрами
И может не бушует он как ранее теперь,
Затем что он пока истратил стрелы все в колчане.
Так не упустим шанс насытить нашу ярость,
Иль даже пусть презреньем напитает Супостат.
Ты можешь видеть здесь хотя бы малость,
Вон поле дикое, где сплошь унылый мрак,
Пламенями зловещими мерцает и завет?
На огненных волнах туда должны стремиться,
Там отдохнем быть может, если повезет,
И силам истощенным там дадим восстановиться.
Поразмышляйте как Врага нам оскорбить
И как избавиться от нашей доли безысходной,
Как все потери наши нам возобновить,
Какой укрепимся Надеждой, Верой непреклонной
Или какой решимостью отчаянье убить. «

Так, подбодрить желая, обращался Сатана,
К Товарищу, что приподнялся из волны кипящей,
Всем телом увязая и лишь искрами Глаза,
По всей длине огромной распростёрся он лежащий.
Титанам равный или тем Сынам Земли,
Что угрожали Зевсу иль подобен Бриарею,
Или Тифону обитавшем в логове Горы,
Близ Тарса иль тому Морскому Змею,
Левиафану — наибольший из созданий тех,
Что бороздят просторы Океана,
И у брегов Норвежских дремлет укрываясь о то всех,
Где кормчий ладьи своей исправной,
Приняв его за остров, как предание гласит,
Кидает якорь пригвождая к его шкуре,
Укрывшись от ветров, пока он мирно спит
И до утра ни что не предвещает бури.
Но лишь с Зарею солнце возвещает новый день
И он во всю длину все тело расправляет;
Так среди Озера был скован Архи — Зверь,
Как головой тяжелой шевельнуть не знает.
Без дозволения Небес, представив эту муть,
Чтоб там, наедине в намереньях коварных,
В свои злодейства, новой силой, жизнь вдохнуть
И вновь навлечь проклятья дел бесславных.
И вновь увидеть в ярости, что все худое зло,
В его зловещих умыслах явилось вечным благом,
И бесконечной милостью излито вечное добро
На Человека ослепленного соблазном,
Но самому, в смятение узреть бесславный крах.
Тотчас из заводи палящей он расправил плечи,
Огромен ростом и два пламени в руках;
Разверзлась бездной ослепительная вечность,
Чье пламя ярче звезд на кончике иглы,
Пред ним вздымаясь бурными волнами,
Покатым склоном увлекало посреди,
Покинуть эти жуткие и мерзкие канавы.
И взмыл он ввысь и взмахами крыла,
Сгущался воздух тяжесть нагнетая,
И вот, как призрак сумрачный — Земля,
Подобно лаве огненной, не тверда, но густая,
Как в жерле Этны прожигает все пары;
Там, где огонь и воздух в схватке непрестанной,
Где тлеют искры истлевающей искры
И где земля твердеет отгоревшими ветрами,
Зловонием и пеплом уплотняя дно,
Куда ступил он злополучными ногами —
Такое вот его злосчастное одно,
И вслед за ним и Пара, там они,
Прославились, что избежав Стигийского потопа,
Богам подобны, снова силы обрели,
По воле собственной, а не капризам Рока,
И не с согласия Небесной Братии.

Так вот на что сменить пришлось нам Небеса,
На эту атмосферу с грязью и землей —
Небесный свет взамен тоска и темнота?
Бурчал Архангел падший сам с собой.
Правитель знает, и да будет так!
И в праве он решать что верно с этой долей;
Из всех правдивых лучший тот кто прав,
В ком все причины уравнялись с его Волей.
Прощайте вы счастливые Поля!
Обитель радости и вечного блаженства..
Приветствую тебя зловещая Земля! —
Глубь Преисподни принимай Владельца!
Того чей Ум несокрушим от времени и места;
На собственной арене жизнь Разума полна,
Кому и Ад по силе обратить Небесным,
И Небеса отправить в Адские места.
Да и какая разница, коли везде один и тот же?
И кем бы не был, но не меньше я его;
Не грохочу как он я грозами и что же?
По крайней мере, здесь моя свобода без него;
Не к его зависти чертовская обитель
И потому не в силах он прогнать отсюда нас;
Здесь каждый сам себе хозяин и правитель —
Царем в Аду быть лучше, чем слугой на Небесах!
Но почему не вижу я друзей всех наших верных,
Тех кто делил в союзе нерушимом наш урон,
Что в озере своем лежат в оцепененье,
Так пусть приют наш здесь пополнится числом.
А может вновь сплотившись отвоюем мы, как знать,
Потерянное Небо или что в Аду терять?

Тут Вельзевул промолвил Князю вслед,
«О, Вождь бессменный, Армии блестящей,
Что только Вседержитель в силах одолеть,
Когда бы вновь они могли услышать голос вящий,
От них не задержался бы ответ.
И стоя на краю средь гибельных ненастий,
Живым залогом всех блистательных побед,
Надеждой среди страхов и напастей,
Сплотил бы всех торжественный обет.
Тогда б на поле брани натиском суровым,
Победный кличь их не оставил бы одних
И пробудив всех дерзновеньем новым,
Железным строем все ряды сплотил бы их.
Но посмотри, теперь, что стало с ними,
Ошеломленные, упавши ниц, забыли все,
Вон там средь Озера Огня глухие и слепые,
Не удивительно, с высот свалиться в это дно.

Лишь только смолк он, Враг предвечный,
К той заводи кипящей к Ангелам побрел,
Закинув свой тяжелый щит за плечи,
В эфирном пламени, небесном закален.
Луне подобен сферою прозрачной,
Сверкал, слепя глаза оптическим стеклом,
Той что в Фьезоле и Вальдарно, звездочет Тосканский,
Сквозь устремляясь изучал наш пестрый Дом.
Где видел новые он земли, горы, реки,
Чтоб описать наш Глобус в письменах;
Копье его как ствол Сосны Норвежской,
Под мачту Флагмана подобен посоху в руках,
Чтоб удержаться от порывов бурных,
Ветров палящих, среди топей жгучих Лав;
Конечно, поступь та не средь Небес Лазурных,
А в вечном пламени, где Небеса целуют прах.
И тем не менее он шел без ропота и гнева,
И вот дошел до берега, претерпевая жар,
Кипящих Вод, где пламенела сера,
И словно слой опавших листьев он узнал,
Теней и Ангелов упавших Легионы,
Рассеяны повсюду очертанья тут и там,
Ручьями Валамброзкими стекались эти сонмы,
Под сень Этрусских крон опавшая листва;
Иль словно Моря Красново полегшею Травою,
Когда Средь вод, Ветрами Ориона, разверзалась глубь,
И Фараона Конница ушла своей тропою,
В свою вселенную искать свой лучший путь;
Пока преследуя они с неистовством летели,
Настигнуть Пилигримов Гесема, кто наблюдал,
С сохранных берегов, куда неслись все эти тени,
И кто на сломанных их колесницах догонял.
Потерянные, жалкие и прикрывая свой потоп,
Они лежали поражаясь перемене своих бед;
Во весь свой голос вскрикнул он как мог,
Что сотряснулись глуби Адские в ответ;

Цари и Принцы, Воины и кто здесь может быть —
Цветы Небес, вы потеряли ваш законный Дом,
И если в потрясение вы помните как жить
И духа Вечного развеять в силах сон,
Дерзайте; иль по этим грезили местам,
Где вы желали свой покой стяжать,
От тяжких битв своих, покинув небеса
Средь этих Райских кущ хотели отдыхать?
Иль в этой жалких позах вы клялись,
Во славе чтить Воителя премного?
Что, Серафимы, Херувимы все перевились
Иль задохнулись все от этого потопа —
Мечи все сломаны, знамена порвались!?
И ждать вы будете пока гонцы Небесных Врат,
Предстанут здесь и втопчут всех поникших,
И закуют цепями в самый нижний Ад,
Пронзив всех своей молнией превышней? —
Проснитесь же, вставайте иль умрете так!

Тот час призывом громогласным Сатаны,
Сконфужены от тех речей позорных,
Они, расправив крылья, свои топи затрясли;
Так вздрагивает дремлющий дозорный,
Но разве сами не могли они понять,
Осознавая тяжесть положенья, —
Где раньше, где теперь, уже ль не знать,
И разве не терпели они боль и униженье?
И потому, заслышав Генерала громкий кличь,
Ему Неисчислимые ослушаться не смели,
Как на Египет в дни худые слал свой бич,
Могучим Жезлом Сын Амрама и слетелись,
Пред взором Фараона тучи Саранчи,
Восточным ветром укрывая Нильскую долину,
И потемнело Царство как от сумрачной ночи,
Так Легионы окрыленных заняли пустыню,
Собой заполнив Своды Ада, где везде —
И наверху и снизу и вокруг — один огонь;
Но вот свое копье вознес он в этой тьме
И точные весы им указали острием,
Тот вечный курс и направленье равновесия,
Куда их Воинства нежданно набрели,
Кто в эту низменность им чашу перевесил,
Что заполняли вместе Сонмами они.
Так с Северных земель через Дунай и Рейн,
Неслись потоками холодные Сыны,
На Юг, преодолев их русла вен,
В Гибралтар, в Ливийские пески.
И вот Начальники и Командиры всех строев,
Без замедления спешат к их Генералу;
Их формы, словно Боги, выше слов,
Во всем превосходили человеческую славу.
В Величье Званий и Влияний равны тем,
Кто восседал когда то на Престолах вышних;
Чьи Имена В Рекордах Вечных стерты с тем,
Что в Мятеже своем забыли Книгу Жизни.
Предвечной Евы ждали безымянные Сыны,
Услышать имена свои средь вороха идей,
Блуждая также над поверхностью земли,
С Превышнего согласия, к искушению людей,
Сквозь кривотолки фальши все желая исказить,
Что частью наиважной для Людского естества,
Чтоб все что можно разложить и извратить
И отвратить любого от Создателя, Отца.
И Образ Славы, что незримый для очей,
Но предоставленный всегда к воображению,
Что наряду с нарядным Культом претворяет Зверь
И с Золотом и Помпой открывает к усмотренью,
Где злые Демоны воображают Божества;
Когда то люди различали в них Кумиров,
И в прошлом были их известны Имена,
Во всем разнообразии Языческому Миру.

Пой Муза и поведай кто сегодня и тогда,
Кто первый, кто последний среди них восстал,
Из раскаленных топей векового сна
И пред великим Императором предстал;
Согласно званию и чину на брегу пустом,
Где стоя он взывал к ним громогласно,
Пока все остальные в отчужденье глухом,
Толпою беспорядочною ползали напрасно.
Кто среди них Вождями Бездны вечной,
Скитаясь по земле ее творенья изловить,
Свое Гнездо воображая Троном вековечным
К его осмелились Престолу пригвоздить;
Народы чтят Богов своих в любви и умиленье,
Но кто с Сиона грозы мечет в чудный край,
Кто их Алтарь поставил под сомненье,
Меж Херувимов, на престоле — Ай Адоной!
О, да, в своем Святилище не глух он и не слеп,
И храм его все также блещет и сверкает,
Хранит на черный день Его Ковчег,
Что в своей славе ничего еще не знает;
О всех проклятьях Таинств их Священных,
О всех их Торжествах, что оскорбит,
О Тьме что затемняет свет Вселенной,
И Молохе, что от крови детей блестит,
И жертв его и слез отцов несчастных,
Хотя от рева труб не слышен был их крик,
В огонь идущих отпрысков прекрасных,
Где беспощадным истуканом он стоит;
Он богом был Аммонитян в долинах Рабба,
Аргоба и Васана, где течет Арнон.,
И Соломона он пленил однажды нагло,
Что против Храма Бога и ему он Храм возвел.
На той горе, и ко стыду та роща стала —
Овраг сынов Еннома, где их жарили в огне,
Геенной черной, в славу вечную Ваала,
С тех пор Тофет подобьем Ада знали все.
Затем и Хамос — грязь и жуть Сынов Моава,
От Ароера, Нево, Аварима ко хребтам,
Где Есевон, Оронаим и область Сигонова
За Полем Сивма к Виноградам и цветам,
И Елеала вплоть до Моря Мертвого брегов.
Ваал — Фегор он знаем, где в Ситтиме,
Склонял Израиль с дочерьми под блудный кров,
Но вслед им обернулась горем это имя,
Хотя и Вакханалий стало больше с этих пор,
На том Хребте скандальном сладострастья,
И в Рощице для Молоха все ярче тлел костер,
От вожделенных дров во всем пристрастие,
Пока Иосия верный В Ад не вверг их всех.
Они пришли за ним с разливами Евфрата,
В Восор вливаясь, где граничит та страна-
Египта с Сирией — Ваал, его Астарта —
Мужчина с Женщиной — Земля и Небеса.
Для Духа Пол земной всего лишь буква слова;
Не будет сущность чистая на примеси делить;
Там нету женского и нет там и мужского,
Тем более плотью сковывать или ее дробить.
Иль силу демонстрировать на хрупкости костей;
Неуловимый образ, кто ж его покажет —
Он светлый, черный, мертвый иль живей —
Никто не знает и никто нам не расскажет —
К любви является сюда или к вражде.
И из-за них они теряли силу оставляя,
Алтарь свой справедливый на чужой поклон;
Богам безбожным низко кланяться не зная,
Но если б молвить мог, то что сказал бы Он?
Из за чего они склонялись головами,
От битв притомившись пред заточенным Копьем;
Презренный Враг, о, если б только знали!
С рядами этими Иштар прелестным сном,
Астарта — Неба Финикийская богиня,
Чей светлый образ молодой Луной,
Сидонских Дев пленил кто пел ей свои гимны,
Себя Обетами скрепляя, и Сион
Знавал те песни на Горе где Царь Премудрый
Возвел ей Храм из-за супружеской любви,
Чье сердце щедрое там вместе близ Святыни,
С ее Поклонницами коротал свои часы.
И вслед Таммуз и плач по доле скорбной,
Сирийских Дев, где днями Летними судьбу,
Они оплакивали песнею любовной,
Там где Адонис тек рекой в морскую мглу,
Что мнилась кровью истекающей Таммуза;
Та сказка трогала Сионских дочерей,
Им сердца распаляя сладкой Музой.
И там Иезекииль, видением страстей,
Иудины поклонства молча прозревал.
За ним явился Тот, кто в скорбях этих дней,
Роптал, и грубый Идол их Кивотом разбивал,
Порабощенным в собственном же Храме,
И он, плашмя, разбившийся упал,
Пристыженных его поклонников оставив,
Где сам он на краю Порога своего стоял;
Морскою рыбой, звался он Дагоном,
Но рыбой был он лишь своим хвостом,
Чей храм в Азоте был Палестинских склонах,
Там где граничат Газа, Геф и Аккарон.
Затем Риммон, кто почитался высоко в Дамаске,
Аваны и Фарфара, на брегах речных;
Был знаменит он тем что по своей указке,
Он дому Божьему противился средь них;
И Прокаженного однажды утеряв,
Обрел царя себе — заблудшего Ахаза,
Кто одолел его, чтоб Алтари все разорять,
Оставив жертвенник для собственной услады,
Где свои жертвы, он сжигая, приносил,
На лад Сирийский для Богов, что покорил.
Ну и конечно, Пантеоном тем преславным —
Осирис, Гор, Изида с вереницей слуг,
Всех форм и обликов от добрых до бесславных —
Египта и его Жрецов причастный круг,
Что под личинами зверей упрятали Богов,
Израиль тоже не избег напасти этой,
И предпочел он золотого из Тельцов;
Вдвойне кощунством стало это,
Когда Мятежный Царь из золота в Быков,
Отлил Иегову поставив в Дане и Вефиле,
Того, кто поразил в Египте блеющих Богов,
Когда к Пророку он явился в этом мире.
И вот, сильнейший среди Падших — Велиал,
Тот, что питает Дух пороком буйным;
Никто ему здесь Алтари не воскурял —
Он сам Алтарь для Пастырей безумных —
Тех, кто пятнал разгулом Храмы Божьи,
Как запятнали, некогда, Илия Сыновья;
В Судах и во Дворцах имеет власть он тоже,
В роскошных городах его законная земля.
Среди бурной суеты и нескончаемого шума,
Поверх высоких башен он глядит,
Все подмечая оскорбленья и безумья,
И только Мрак ночной опустится, парит.
Бредут по улицам заблудшие Сыны,
Глухие, дерзкие, надменны от вина,
Каких знавал Содом в былые дни,
И Гива, ночью той, от худшего греха,
Где Дом Радушный спас себя от поруганья.
Вот наивысшие по чину и по званию,
Всех прочих не под силу мне назвать,
Хоть с давних пор открыты они к знанию,
Сколь много там их, трудно и сказать;
Ионии Боги, Иавана божества —
Земли и Неба все прославленные Предки,
Титанов множества и все их сыновья —
По первородству и летам бесчисленные ветки;
Сатурна мощный Сын, что Трон к себе забрал,
Всему назначив собственную меру,
Затем на Иде свое царство основал,
Откуда перебрался на Олимп повыше, к снегу
И там он вместе с своим Сонмом восседал,
Где Тьма целует Свет по самой середине;
В Додоне или средь Дельфийских скал —
Границ земель Дорийских, выси и низины;
Иль кто Сатурна — Старика сопровождал,
От Адриатики и в Гесперийские долины,
На земли Кельтские до дальних Островов.
Все призраки времен в множестве великом,
К себе стекались вместе в новый кров,
Потупив взоры, но неясный проблеск счастья,
Волненьем пробирал безликую толпу,
Узрев что Вождь их средь печалей и ненастья,
Не впал в отчаянье и мрачную тоску.
Хотя в словах скорей звучала доблесть,
Но не потерянный, себя он вновь вернул,
Припомнил он свою былую гордость
И с новой силой жизнь в них вдохнул.
Пусть и сомнительно звучала эта память,
Но почву под ногами обрести хватило всем,
Разбить все страхи и развеять слабость
И к жизни духа возвратить несчастный тлен.
Раздался звук раскатом трубным горна,
По праву Азазеля, должен он предстать —
Пустыни Адской Херувим огромный,
И должен честь рядам своим отдать.
Имперским флагом посох расправляя,
Как Метеор по Ветру устремляясь он блестит,
Камнями драгоценными, Трофеями сверкая,
А Герб Серафский Золотом расшит.
Пропитан воздух звоном ратного металла,
Хозяин Легионов издает свой громкий Клич,
И сотряслась насквозь вся Бездна Ада,
Царей предвечной Тьмы Расшевелив.
От вечной ночи пробудился вечный Хаос,
А мгновенье мрак пространство осветил,
И тысячи знамен в лучах Зари Рассветной
И Копьями огромный Лес завесу приоткрыл.
И сонмы шлемов боевыми головами,
Казалось все и ничего вмещала эта глубь;
Стояли плотно в ряд сомкнутыми щитами
И вот Дорийским строем тронулись в свой путь,
Фаланги ровные под звуки Флейты звучной,
Такой, что вместо гнева пробуждает дух,
И в бой ведет героев самых лучших,
Кто неподвижен к бегству, к смерти глух;
Кого не надо успокаивать иль умиротворять,
Кому не надо ободряющих касаний,
Чтобы дурные мысли и тревоги разогнать;
Печаль, тяжелые сомнения и страхи
От смертного или бессмертного ума прогнать.
Так силою и мыслью сплоченные одной,
Под звуки мелодичные ступая,
В молчании шли они через огонь и зной,
Свой шаг болезненный смягчая;
И вот, остановившись, можно разглядеть,
Внушали страх и ужас грозные ряды,
Воителей тех знал и видел белый свет,
От блеска ослепительны их Копья и Щиты.
Все в ожидании к исполненью приказа;
Кто при оружии, пробежавшись по рядам,
Приметил всех он, глаз наметанный у Князя,
И Армию прикинув в мыслях рассчитал,
Весь строй, по ширине и по длине их числа,
В порядке точном, были уподоблены Богам,
По облику, достоинствам и лицам,
И в гордости своей он вторил их сердцам,
Увидев, то что крепость та еще красивей,
Покуда с сотворенья человек еще не знал,
Настолько превосходно воплощенной силы;
Конечно, это не была та мелкая пехота,
Кто журавлями некогда кричал,
Походом на пигмеев с ежегодною охотой;
Иль даже пусть с Гигантами сравнить,
Что на полях Флегрийских, Славные Герои,
С Богами меньшими смешавшись их сразить,
Олимп превознося меж Фивами и Троей,
По обе стороны его желая поделить;
Созвучно это и тем Рыцарским героям,
В сказаньях об Артуре, что легенды принесли:
Британии и Арморики всех полуобращенных,
Кто через крест и меч теряли или обрели,
В неистовых сражениях Дамаска и Марокко,
И Трапезунд, и Монтальбан, и Аспрамонт;
Иль те кто от Африканских берегов Бизерта,
Когда у Фонтарабьи Шарлемань со знатью слег.
Конечно с этим всем едва ли ко сравненью,
От смертных среди них там каждый был далек,
Но грозный Командир теперь открыт их зренью,
И также обликом казался он высок.
И образ первозданный в качестве исконном,
Как и в былые дни, по прежнему блистал,
В величии своем, не выглядел сраженным,
И Славу прежнюю свою не утерял.
Как Солнце утреннее от тумана тает,
Лучами разливаясь он пространство освещал,
Иль как Луна в затменье сумрак пробивает,
Был бледен свет, и все же он сверкал,
Монархам всем предвестником недобрым,
Пусть мрачен, но Архангелом предстал;
И пусть от Молний с ликом искривленным,
Светился также, хоть и цвет свой запятнал.
И гордость уязвленная его просила мщенья,
Блистала непреклонным духом его бровь,
Свирепым взглядом выдавая сожаленье,
При вида тех, кого увлек под адский кров,
Его товарищей, кто променял свое блаженство,
Чтобы мучения стяжать на долгие века,
Те Миллионы Духов в красоте и совершенстве,
Ради него Бессмертные отдали Небеса.
Верны ему и в бунте том несносном,
Уже поблекшие, огнем опалены,
Подобно Лесу или горным Соснам,
Стояли молча тлея гордые стволы.
Теперь их построение рядов желая сдвоить,
Крыло к крылу, чтоб взглядом охватить,
Рядам знак подал полукругом перестроить,
Чтоб парами друг к другу вместе быть;
Пытался трижды и три раза все напрасно,
Вниманьем поглощен, не может то не злить,
Так плачут ангелы в бессилии злосчастном,
И вот, со вздохами он начал говорить.

О вы, бессмертных Духов Легионы,
Кто лишь Всевышнему по Силе уступал!
Нет, не бесславны были ваши сонмы,
Хоть и губительным и мрачным был финал,
Чему свидетельством вся эта перемена,
О чем и говорить мне ненавистно вслух;
Нет власти у Ума предречь все козни Тлена,
Иль все предвидеть; Смерть наш давний друг,
Упрятала, что о себе всегда мы знали,
И потому к грядущему и к прошлому слепы,
Лишенные боязни, Ей мы фору дали..
Кто верит, что ничтожны и слабы,
Навеки изгнаны в обитель преисподни,
Теперь никчемные в могуществе своем,
Что дать отпор достойный не способны,
И что вернуть назад, законный дом,
Теперь не стоит даже и пытаться,
И вечно ползать нам в бессилии своем,
Ужель и впрямь такое может сдаться?
Не даст мне Воинство Небесное соврать,
Все распри, все эти тревоги,
Надежду нашу не смогли у нас отнять,
Пусть он метает дальше свои грозы —
Небесный Вседержитель, чей Престол,
На Славе, на молве и вековой привычке,
Чей Блеск и Власть прикрытая толпой,
Толкнула усомниться нас в Его величье,
Чтоб в мятеже нас сокрушить и сбросить в Ад;
На чем стоит его могущества мы знаем,
Конечно, здесь никто не будет рад,
Но, к счастью, и себя теперь мы тоже знаем.
Не будем больше распри раздувать,
Пугать иль подстрекать к конфликтам,
Но хитростью мы сможем все забрать,
Что мы не в силах были взять открыто.
Чтоб знал, что одолевший острием меча,
Лишь одолел врага наполовину,
И что хотел он не получит никогда,
Когда для этого использует лишь силу.
Пространство бесконечное, где новые Миры,
Бесчисленны и ходит слух, что он намерен,
Создать еще один, который населит —
Созданиями из новых поколений —
Всех кого выберет — Небесным сыновьям,
Как себе равным будет он благоволить,
А значит, будет он открыт и нам,
И если мы прорвемся, то тому и быть.
Да хоть куда нибудь, кто эту яму выбирал,
Для Духов Райских в бездне рабства;
Сколь долго бы он свет здесь не скрывал,
Нам должно обсудить все это ясно..
Мир безнадежен, когда вечно он в цепях,
Война, значит Война, в закрытую иль смело,
Конечно, если раньше не увидит крах,
До этих мест нам нету больше дела.

Лишь только речь закончил он и миллионы
Из бедер Херувимов, к одобренью его слов,
Пространства озарили преисподни,
В огне пылающих заточенных клинков.
Против Всевышнего со злобою свирепой,
Оружием загремели звонкие щиты,
В воинственных проклятьях осыпая небо,
Неистовым призывом мести и войны.

Там высилась гора неподалеку с чьей вершины,
Бил пробиваясь копотью и брызгами огонь,
Натерта черным глянцем, знак непогрешимый,
Что скрыта Сера с металлической Рудой.
Теперь туда спешат неисчислимых Легионы,
Летучих Пионеров с кирками в руках,
Где прежде чем они воздвигнут Бастионы,
Должны разбиться станом, чтобы поле окопать.
Мамона увлекает их, прискорбнейший из падших,
Он и в Раю был мрачным и кривым среди святых,
И между ними будучи не вашим и не нашим,
Обожествлял он позолоту Райских мостовых,
Пока являясь в превосходнейших виденьях,
Ступали Ангелы и Боги восхищая небеса;
Это в его словах все нечестивые внушенья,
Разграбить все, что от людей упрятала Земля.
Вот вновь командой вскрыта старая Гора,
И в поисках сокровищ в ее центре копошатся;
Златая жила там, но ядом почва та —
Богатствами в Аду не стоит восхищаться.
Не стоит хвастать тем, что смерти подлежит,
Упоминая с восхищеньем башню Вавилона,
И Славу Мемфисских Царей — вершины пирамид,
Те Силы и Искусства — звук пустого звона,
Все то, что Дух отверженный увидев, отыграл;
Что строилось века несчетными руками,
Вершины эти в краткий час он все сровнял,
И утекали их руины жидкими огнями,
По венам в Озеро, где плавится металл;
Руду от шлака прожигая в множестве втором,
Средь двух, он третьим — сыном нерушимым,
Он вновь и вновь там выкипал своим огнем,
И землю ту приподымал к своим вершинам,
Так заполнял собой он каждый уголок,
Своей тысячеликой формы все припомнив;
Так нам поет орган порывами ветров,
Дыханием обширным свои полости заполнив.
Вот из земли как призрак зданием огромным,
Как из тумана силуэтом ряд Дорических колонн,
Подобно выдоху симфоний звуком томным,
Великолепным Храмом иль Дворцом;
Карнизы, фризы без изъянов, золотая крыша,
В отлитых барельефах выпуклый фасад;
Ни Вавилон ни Алкаир великий не сравниться,
Великолепьем, хоть и в славе каждый град,
Сераписа и Бэла почитая, кланялися в ноги
Или седалищам блистательных Царей,
Когда еще Египта и Ассирии народы,
С друг другом состязались в роскоши своей.
Так все отчетливей он высился в пространство,
И вот застывши бронзу врат глазам открыв,
По волшебству внутри просторные убранства,
Дорожки вровень, гроздья ламп на арке крыш,
Смолою и маслом выгорая воздух насыщают,
Горит под куполом сияя яркая звезда,
Подобно Небу свет внизу распространяя;
Туда спешит с восторгом восхищенная толпа,
Хваля кто к этому творенью руку приложил,
Кто и в Раю сверкал искусством построений,
Где среди Ангелов еще могучим Князем жил,
Когда согласно рангу и иерархии к правленью
Его Всевышний Царь господством наделил.
И в Древней Греции он знаем был и чтим,
Он знаем Мальсибером на Авсонии земле;
Как пал с небес всем грохотом своим,
Ту небылицу, что сложили после, знали все;
О том как гневным Зевсом был низвергнут,
Стены хрустальной пересчитывать углы,
С утра и до полудня в эту сферу ввергнут;
Лишь только отогрели полудневные лучи,
К заходу солнца он свалился в мрак земной,
С Зенита высоты своей, звездой упавшей,
На остров Лемнос, что в Эгее, сам не свой,
Так обращается преданье к слухам нашим.
Но лжет оно, покуда с незапамятных времен,
Давно уж пересек он этот путь мятежный;
Теперь тянуться ввысь он обречен,
В Аду, свою кладкою поспешной.
Тем временем Рукою властной и надменной,
Крылатые глашатые под громкий гул трубы,
Сзывают Легионы на Совет священный,
Всех в Пандемониум — столицу Сатаны.
Заслышав кличь отряды шлют своих гонцов,
Достойнейших, держать совет средь равных;
Призвал из сотен и из тысяч громкий зов;
Гурьбою не пролезть у входов главных.
К вратам, распахнутым стекается толпа,
Лишь в зале тронном вольно и просторно,
Как в поле ратном, под навесом потолка,
В Призывах грозных выстроившись ровно
И хладным лязгом копий воздух сотрясая,
Храбрится рать пред взорами царя.
Так гулом пчел от взмахов крыльев по весне,
Когда телец на солнце пашню рассекает,
Когда из ульев молодняк спешит везде
Среди росы прохладной цвет свой собирает,
Или натертая бальзамом ровная доска
Благоуханьем наполняет стены дома,
Их град и все пчелиные дела,
Жужжа трясут их крепость из соломы,
Стеснённые. Но чудо – знаком свыше, зри!
Те, кто казался выше всех гигантов,
Теперь толпой карликов, вдали,
От всех вершин Земных и всех ее Атлантов;
Иль словно эльфы в час полночный у ручьев,
Что зрит в лесу воочию запоздалый путник,
Иль это мнится лишь пока подобьем снов,
Бросая тень, Луна Владычица с ним шутит,
Танцуя бликами своими, скачет по земле,
Чаруя слух его своею музыкою тайной
И сердце бьется, разгоняя его кровь
От страха и от радости нежданной.
Так духов призрачных едва ли зримый сонм
Себя уменьшил до туманных лунных пятен,
Во множестве бессчётных своих форм
И стал в чертах своих мельчайших необъятен
Средь зала Адского без лика и числа,
Но далеко в глубинах времени и места,
Богов, Серафов, Херувимов для себя —
Свои обличия сохранив, лишь им известных.
Конклавом приближенных, втайне от других,
Собранье тысячи Полу-Богов всем уявил.
Чуть помолчав, воссев на креслах золотых,
Внезапный глас Совет провозгласил.

Paradise Lost, BOOK 2, John Milton

Совещание началось. Сатана сомневается, что прямая схватка приведет к завоеванию Рая: одни открыто призывают к столкновению, другие отговаривают, желая его избежать, третьи призывают согласиться с упомянутым ранее предложением выяснить истинность пророчества относительно создания нового мира на небесах и существ, обитающих в нем, которые станут равны, или не намного ниже их самих и они должны быть созданы примерно в это время. Все в затруднении, кого же послать на опасную разведку. Сатана изъявляет желания пустится в опасный путешествие в одиночку, чем вызывает всеобщее, бурное одобрение. На этом Совет завершается. Остальные присутствующие решают занять себя другими делами в соответствии их склонностям и умению, чтобы не скучать до его возвращения. Добравшись до врат Ада, Сатана находит их запертыми, но узнав охранников, принуждает их пропустить его. Оказавшись между Адом и Раем, он видит насколько необъятна и бездонна великая бездна. С огромным усилием он пробирается через Хаос и столкновение противоборствующих сил и наконец он добирается и видит воочию новый мир, который искал.

Там высоко на Царском Троне вглубь морей,
Что все сокровища Ормуза блеском затмевает,
Иль злато с жемчугом сиятельных Царей,
Роскошного Востока на перстах их восхищает,
Среди бездонных глубей восседает Сатана,
Во Тьме возвышенный, с надеждою слепой,
Свою обитель жаждет он покинуть навсегда
И ради Рая своего готов идти войной.

Коль Дух бессмертен, то и смерти не бывать,
Когда б и Адом скован мрака и коварства;
Какая сила сможет нас здесь удержать
Когда мы сами все и Власти и Начальства.
Я Рай не сдам и пусть теперь я здесь
Слетел с высот бесславный рок стяжать,
Я свою силу прихватил с собой с небес,
А коль с небес она, вдвойне ей и блистать.
И уж поверьте, что начертан уже рок,
И пусть в Аду, но коль Законом Вышним
Был создан прежде я, а значит он предрек
Наш долг перед врагом и перед ближним.
А вместе с ним и вольный выбор, что явлен
В Совете и в Бою всем в общую заслугу,
Никто в потерях не останется сражен
И Трон нетронутый даст силу его другу.
Да, жребий наилучший, что в Раю,
Достоинству законным награжденьем,
Для низших завистью, но кто же здесь тому,
Теперь средь вас завидовать намерен;
Кто вышней воле Громовержца вопреки,
Здесь загражденьем брошен вашим быть,
И кто судьбою обречен на эти дни,
Средь Ада муку вечную делить?
Где нету благ, там нету и причин
К раздорам и борьбе для доли лучшей;
В Аду для каждого один лишь только чин
Тому кто болью страждет наихудшей;
Того чей разум слишком уязвлен,
От честолюбия, скованный цепями,
Он жаждет большего, так пусть воспрянет он
К единству и согласью вместе с вами.
Небесных уз сплоченней и сильней
И в перевесе этом мы вернем свое наследство,
Но как способны в этой тяжбе поскорей
Узнать нам прежде следует все средства.
Войной иль ложью хитрой, кто здесь может знать,
Пусть говорит, кому есть что сказать.

Лишь он примолк и вслед за ним Ваал,
Свирепей и сильнее всех падших Духов Он,
Тот что, сражаясь раньше в Небе восседал,
Теперь в отчаянье враждой ожесточен.
Он верил, что Предвечному по силе
Был равен Он и лучше уж совсем не быть,
Чем меньшим оказаться в огненной могиле,
Призрев и Бога и Геенну, начал говорить:

Я за открытой Бой; средь хитростей и розней
Мне хвастать нечем, я их строить не умел;
Пусть те кто сведущ в них и чинят свои козни,
Но только не сейчас, уже ли их удел,
Тех миллионов при оружье прозябать
Пока плести они намерены интриги
И их Команду к бою молча ожидать,
Небесными изгоями, презрев свои вериги,
Тюрьму прескверную должны они клянуть
И в промедленье жалком пресмыкаться
И продолжать в Геене огненной тонуть,
Позволив дальше тирании насмехаться?
Нет, пусть уж мы борьбой воспрянем вновь,
И с Адскими огнями станем прытки,
Прорвемся к Башням Неба через кровь
И обратим в оружье наши пытки —
В оружье страшное Мучителю в ответ,
И блеск всех Райских колесниц его потухнет,
И молний Преисподни яркий свет,
Огнями черными всей нашей Адской кухни,
Мы с той же яростью всех Ангелов затмим,
И Трон смешаем с Серою Тартара в назидание
И в угольях горящих той кадильницы явим,
Его измышленные все для нас терзанья.
Но может кажется кому, что путь чрезмерно крут,
Страшась высот среди бездонных глубей,
Что Адский Сын пред Вышним слишком груб
И взлет стремительный окажется безумьем?
Так пусть припомнят, коль конечно не совсем,
Они не впали в сон средь Озера забвенья,
И пламенея в нем лишь зрят свой жалкий тлен
И что в пылу предвечного движенья,
Всегда восходим неизменно мы туда,
К местам исконным тем, откуда мы слетели
Стяжать Враждебный рок в суровые края
Среди забытой Богом Адской бездны.
Иль вы не помните как некогда врасплох
Врагом коварным и свирепым были биты,
Как торжествуя ликовал хваленный Бог,
И гнал в пучину эту, где мы были бы забыты?
Когда как изначально райским Сыновьям
Противно от природы всякое паденье;
Да тяжко пали мы, но легче будет нам,
Подняться вновь назад в свои владенья
Исход ужасным всем покажется врагам.
Сейчас, вы скажете, гневить Сильнейшего опасно,
Покуда б ему злее и свирепее не стать,
И он вконец не разорил бы нас напрасно;
В Аду отчаянье способно убивать;
Но что же хуже, чем изгнанником небес,
Стать обреченным постояльцем мерзкой бездны
И в горестях влачить свой жалкий крест,
Где средь огня лишь мука без надежды;
И нету ей конца, когда суровый гнет,
Вассалов Его гнева призывает к покаянью
И в час тяжелый и мучительный зовет
Превышней воли к несомненному признанью?
Урон наш может стать необратим,
Коль повод к большему допустим пораженью;
Так что страшиться нам, чего же мы хотим,
Здесь предаваться вечному сомненью?
В боязни гнева, чтоб не зреть свой верный храх,
Что в крайней ярости пожрет нас безвозвратно,
Что он вконец испепелит наш жалкий прах
И к изначальной сути возвратимся мы обратно?
Так это много лучше, чем твореньям вечным
Влачить ничтожный жалкий свой удел;
И если Боги мы по сущности предвечной
То и до прочего нам нету больше дел.
Все худшее сбылось, себя мы здесь нашли,
Но чувства наши все бесспорным подтвержденьем,
Для всей его Небесной, наглой лжи,
У нас достаточно и воли и стремленья.
Пусть судьбоносный Трон еще недостижим
Хоть не Победою, но местью нашей мы,
В движенье нашем в нем смятение явим,
Небесный свод его мы в силах сотрясти.

Так взорами пылая к страшной мести,
К опасной битве призывая напролом,
Закончил речь без кривотолков и без лести,
Что лишь Богам под силу, в этом убежден.
Тут супротив его учтивый Велиал
Привстал в манерах более приятен;
Как будто Рай он свой и вовсе не терял
И в том спокойствии казался даже знатен
С достоинством исполнившего долг,
Хотя слова фальшивили в нем явно
Во всем звучать он Манной сладкой мог,
Скрывать умея все худые основанья.
И в них любого озадачить и смутить
Умел, сбивая их в мудрейших рассужденьях,
Но мысли черные не могут не явить
Своих изъянов и пороков устремленья.
Как, впрочем и дела что в нерадивости своей
Являют низменно свою нить
Но хоть и ложь, он был способен ей
Всем нравиться, тут начал говорить.

О Братья! Ядом ненависти злой
Насквозь пропитан я и как вы склоняюсь,
Идти немедленно открытою Войной,
Но я в ее успехе сомневаюсь.
Тот, чье Оружие от подвигов блестит,
Кто громче всех в своих победах и свершеньях,
На той же почве свое мужество растит —
На страхе своего уничтоженья.
Питает храбрость его тот же самый грех,
Что на отчаянье и гневе разбухает
И всех стращает в мщеньях мрачных тех —
Так яко бы он волю изъявляет.
Какая месть? Мы не пробьемся никогда
К небесным башням, где кругом одни препоны;
Вдоль всей границы бездны сторожа,
А средь небесных башен Легионы
Разведчиков крылатых, здесь и там,
Они повсюду в Царстве вечной ночи;
Все что хотим иль что известно будет нам
Заранее зрят всевидящие очи.
Прорваться силой и увлечь с собою Ад
И свет небесный мраком преисподни
Затмить нам не позволит наш Превышний Враг,
Уж в этом знаемы пути его господни.
К тому же пятнами отравленный Эфир
Терпеть не станет грязную проказу
И вскоре от огня нечистого свой Мир
Он, торжествуя, смоет его сразу.
Так вновь отброшены, той схваткою прямой
Придется нам вернуться в эту бездну,
Где нам отчаяньем, бессильем и тоской
Питать останется последнюю Надежду.
Все, что осталась нам, всецело разъярить,
Всесильного, чтоб гнев свой без остатка
На все напасти и бесчинства мог излить
И мы излечимся; где чинно все и гладко,
И Аду, верно, там уже не быть;
Лекарство горькое; но кто поставит крест,
Сам на себе, когда б и полон скорбей;
Знавал ли мир подобных мыслящих существ,
Кто странствуя сквозь вечность преисподней,
Захочет быть погубленным и сгинуть навсегда,
Без чувств, движения, во чреве ночи, в это дно?
И ежели врагом он нашим, что тогда,
Считать, что с нами он способен на добро?
Увы, сомнительно, едва ли может быть;
Ужель и впрямь Он станет столь премудрым,
Что свою ярость он всецело истощит
И в том бессилии мрачном и безумном,
В порыве гнева всех врагов испепелит,
И этим утолит все наши притязанья,
Когда как ярость он для нас лишь и хранит,
Для вечных наших мук и истязанья?
Так в чем же дело? Те кто призывают,
Знать не желая ничего кроме войны,
Должно быть также ясно понимают,
Что изначально были мы обречены
На эти бедствия; да, тяжкое страданье,
Так тяжко, что нельзя уже терпеть;
Здесь, при оружие, нетленные создания,
Собрались на совет — что нам еще хотеть?
Когда б, ломясь, бежали без оглядки,
А Он метая грозы жалящей стрелой,
Вослед нам беспощадно жарил пятки,
Тогда б, уж верно, полюбили всей душой
Мы бездну Ада принимая за спасенье
От наших ран, желая видеть в ней приют;
Или в цепях средь озера забвенья,
Ужели лучше было, чем сегодня тут
Мы собрались? Да, это хуже, ну конечно;
Что если дух, что распалил зловещие огни,
Раздует ярость семикратно в Ад кромешный
И ввергнет нас туда? Или увидим мы,
Как сверху, дланью раскаленной докрасна,
Он мщеньем воспылает к сердцу глух?
А если изрыгнётся он фонтанами огня
Все кладовые свои настежь распахнув,
В один прекрасный день нам угрожая
Нас безвозвратно в том потопе одолеть,
Пока войны победоносной тень слепая,
Рисуя план коварный сладко будет петь?
И бурей яростной застигнуты врасплох,
Мы будем пойманы и брошены на скалы,
Где всех нас пригвоздит суровый рок,
И среди вихрей лютых будем для забавы;
Иль если мы среди бурлящих вод
Бездонных глубей в необъятном океане,
В цепях закованы, на самом его дне,
Где души беспокойные внезапными смертями
Нашли приют в том беспросветном, адском сне,
Где нам без выбора придется оставаться,
Где стон с зубовным скрежетом кругом
И с ними нам придется объясняться
Без передышек, жалости, исхлестаны кнутом
Их воплей страшных, долгие века,
Пока не кончится последняя Надежда
И мы не исчерпаем все до самого конца,
Так это много хуже, чем любая Бездна.
И потому Войны любой открытой или тайной
Я всяко против, Его Ум переиграть
Не можем силой мы, ни хитростью коварной;
Чье Око Мир весь может заключать
И охватить все вещи в нем одним лишь взглядом?
С его вершины, суета с тщетою пополам
Движенья наши вместе с нашим Градом;
На нас Он смотрит и смеется; ну а нам —
Для Всемогущего все планы и уловки
Расстроить легче, чем их силой разрушать.
Так что ж, Сынами Неба, словно полукровки,
Мы брошены, все это здесь претерпевать
И жизнь мерзкую влачить в цепях и униженье?
Но быть могло еще печальней, это мое мненье,
И требую его немедленно принять;
И раз одной судьбой мы все предрешены,
То без остатка нам придется всем ее хлебнуть
И если замыслу Всевышнего уже подчинены,
Тот победит, кто изберет короткий путь.
Терпеть и действовать, вот в чем вся наша Сила,
В страданьях крепость и Закон правдив его,
Коль меньше ты, то делай все красиво;
И с самого начала это было решено.
Когда бы мудростью Превышнему равны,
В борьбе с ним нашу волю утверждать,
То и крушений бы не знали наших мы
В Аду; тогда кого здесь ждать?
Смешны герои все от дерзости слепой,
Когда копьем трясут отпугивая смерть,
А лишь споткнутся сохнут болью злой,
Боясь, что следует за этим притерпеть.
Изгнание, униженье, скорбь и боль,
По приговору Покорителя; и что же?
Теперь повязаны мы этою судьбой
И если же мы это вынести все сможем,
То может Вышний Враг наш легкою рукой,
Простит нас, умягчив былую ярость
И может даже и покой подарит нам,
Явив в смиренье нашем и сочувствие и жалость,
Довольным, что взыскал он все сполна,
Убавив жар неистовых пламен;
Не раздувал бы столько он для нас огня,
Когда ослабился в дыхании своем.
Тогда быть может сущностью исконной
Сломили б власть мы этого бы Мира,
И весь налет тлетворный в нем,
Изгнали из пречистого Эфира.
Иль свыкнемся, и погрузившись в глубь,
Мы перестанем ощущать весь этот тлен,
И в нашем существе переменившись вдруг
Мы растворимся с Преисподнею совсем.
И этот ужас, этот свет средь тьмы предвечной,
Уж не считая упований, хоть когда нибудь,
Отправится в полет наш вековечный;
Каким для нас, для всех он станет тут?
Какие шансы, перемены, что нам стоит ждать,
С тех пор как обрела нас наша доля;
Хоть с худом пополам, могло бы хуже стать,
Когда б нашли бы для себя мы больше горя.

В таких словах лукавый и коварный Велиал,
Благоразумно все причины изъясняя,
Он подлое смиренье с мирной ленью прикрывал,
Не мир; и тут Мамона, чуть ли не зевая.

Воюем мы, чтобы Царя Небесного низвергнуть,
И Трон отнять его, и если лучше нет Войны,
Должны мы все сомнения отвергнуть,
И все права вернуть, которых были лишены;
Надежда есть, когда б Предвечный Рок,
Фортуны ветреной узрел все вероломства
И вечный Хаос на суде своем предрек
Исход всех распрей наших у порога Солнца.
Нас одолеть ничтожны упования Его,
Как и надежды на последнего; когда?
Скажите, может быть для нас Небесное житье,
Пока не пересилим мы Превышнего Творца?
Допустим, даже, он смягчившись,
Дарует свою милость всем подряд,
Покорности ему присягой заручившись;
И что, пред взорами его смиренными стоять,
Там понуждаемы Законом своевольным,
И славить песнями нетленный его Трон,
И всем там нашим прирученным Сонмом
Давить из Гимнов Аллилуйя, слався Он?
А он надменно перед нами восседая,
В лучах Верховной власти будет там сиять,
Вкруг Алтаря Нектар Цветущий разливая,
И будет все Амброзией сочится и дышать?
Вот доля Райская — небесная услада;
И до чего ж тоскливо Вечность проводить,
Обожествляя в преклоненье вечной Славы,
Кого мы ненавидим и не в силах полюбить.
Все благо в нас самих, ищите там его
И наши собственные жизни неизменно,
Ведут к самим себе, где и сокрыто все,
В огромных тайниках природы и вселенной.
Свободной, безотчетной, задарма,
И хоть граничит выбор наш с неистовой свободой,
Но стоит она больше раболепного ярма,
В Раю лакейском, Вездесущему в угоду.
И все величье наше, мощь и красота,
Еще проявится во всем великолепье,
Когда из низкого великие дела,
И пользу из вреда, и ценность из отребья,
Мы превратим в преуспеяние и успех,
Да и роптать нам в общем то и грех;
Когда и здесь, под гнетом бед злосчастных
И в муках и в трудах мы стойки и легки;
Нам шлют привет из Бездны леденящей,
Но кто из нас боялся этой тьмы?
Как часто в толще темных туч густых,
Сквозь темень вечной ночи пробивался Он
И среди Мрака, своей Славы не затмив,
Величьем облекал свой Царский Трон;
Откуда в ярости метал он молнии и громы,
Живым напоминаньем о самом себе,
Да так, что небеса казались преисподней?
Как он уподобляться может нашей тьме,
Ужель, мы тоже, к его свету не способны?
И наши пустоши здесь золотом богаты,
И жемчугами и алмазами; не должно блеску быть
От всех сокрытым; а искусства и таланты,
Что красят нас, должны мы их зарыть?
И что еще нам может дать его хваленный Рай?
Со временем вся наша боль и истязания
В стихию превратятся — в наш родимый край,
Где в море элементов, закаленные огнями,
Мы станем столь же легки как сегодня тяжелы,
И склад душевный согласуем с небесами;
И мы из этой злой, погибельной тюрьмы,
Освободимся и забудем все печали.
Все призывает нас к спокойному решенью;
В уравновешенном порядке всех вещей,
Все наше нынешнее зло и устремленья,
Уладить будет нам сподручней и быстрей;
Не забывая, кто мы и откуда и где есть,
Изгнав, при этом, мысли о войне всецело,
Вот мой совет, и я прошу его учесть,
Да и в конце концов, какое ему дело.

Едва он смолк и шумом все Собранье
Наполнилось; так ветер поутру вопит,
Ночь в море отгуляв, тревожным бормотаньем,
Зовет всех моряков, кто случаем прибит
В скалистой бухте бросить якорь, принуждая
От бури прятаться; так зал рукоплескал,
Призыв Мамоны к миру одобряя;
Оно понятно, ведь никто из них не знал,
Что уготовил им на Поле брани новый бой,
Они его страшились хуже Преисподни;
Меч Михаила со стрелою Громовой
Еще напоминал внушая страх Господний
Об их крушенье в схватке роковой;
С желанием не меньше Царство основать,
Что с курсом верным и политикой ко дню,
Могло со временем бы Раю подрожать,
Противовесом равным и подобием ему.
Тут Вельзевул, сильнейший среди павших,
Лишь только Сатане он в силе уступал,
Поднялся с видом угрожающим и страшным,
Оплотом всего Ада каждый его знал;
Запечатлев своим разгневанным челом,
Заботу и вниманье к окруженью;
Хотя и павшим, был он сущностью Царем,
Все замечал и принимал он к усмотренью,
С величием могучим мудреца;
Подобный Атласу расправив свои плечи
Казалось был способен без труда,
Нести на них все царства человечьи,
К себе всем обликом вниманье привлекал;
Тих и спокоен как ночная мгла,
Иль словно летним бризом тишину прервал,
Такими были его гневные слова.

Начальства, Власти, Силы и Престолы —
Эфира вездесущего — небесные сыны;
Иль отрешится мы должны и словно воры,
Нам называть себя Князьями этой Тьмы?
Гляжу, что вам по вкусу стала Преисподня,
И вы склоняетесь Империю свою
Здесь возвести, покуда б власть Господня,
Не обрекла на Райскую тюрьму.
Чудесно, но пока питаем мы мечту,
Назначил Царь Небесный Ад темницей,
Где нам не спрятаться, не скрыть свою главу,
От вездесущей и карающей десницы.
Покуда бы от правосудия Небес,
И юрисдикции превышней его сферы,
Освободиться нам, но как, пока мы здесь,
В цепях, свои назначенные меры,
Без выбора всем Воинством несем,
Его придавлены пятой неотвратимой?
Ему что Верх, что Низ — повсюду он —
Он первый и последний — он Единый,
Царь всех Царей, и как хотя бы часть,
Его владения без времени и места,
Отбить мы сможем иль украсть,
Он не уступит ничего, уж это нам известно.
На Рай и Ад ему свою Империю не делить
И там и здесь один он правит самовластно,
Мир иль война, о чем тут говорить,
Да вы и сами это знаете прекрасно.
Когда б покоем услаждались все рабы,
Ужель узнали бы мы эти все лишенья;
Какой нам мир, коль мы обречены,
Ну а в Войне нашли лишь мы крушенье.
И здесь теперь все наши мысли и дела;
Покоя нет и быть не может с этой бездной,
Но дать отпор способны мы всегда,
И местью, хоть и медленной, но верной,
Мы поубавим блеск его Побед;
Пусть он пожнет плоды завоеваний
И будет счастлив в созерцанье наших бед,
Лишь в этом наше настоящее призванье.
А стены райские набегом штурмовать,
Для нас опасно, да и бесполезно;
Когда б и зреть могли, их просто нам не взять —
Ни силой хитрой ни засадами из Бездны.
А если что нибудь попроще изберем?
(Коль нам не лгут те древние преданья)
Что лучший, светлый Мир быть должен уявлен,
Под стать счастливым расам и созданьям.
И человек в своем сложенье обновленный
Примерно в это время появится должен там,
Подобен нам, хоть в совершенстве и не ровней,
Но в существе намного ближе к небесам,
Он станет более приятен и любим,
Тому кто свыше, вечно властвует над ним.
Такую волю средь Богов он объявил,
И в их согласии, клятвою скрепленный,
Небесную окружность всю расшевелил.
Тогда и мы туда, и мыслью устремленной
Узнать творения, кем намерен населить
Он новый Мир свой, из какого теста,
Он вознамерился теперь их там лепить,
Их преимущества, пристрастья, непотребства —
Какою хитростью иль силой искусить;
И пусть нам недоступны Небеса,
И пусть Судья в своей несокрушимости уверен,
Но там, на дальних рубежах, в далекие края,
Для брата нашего всегда открыты двери,
Когда б дозорных всех у Врат его смели
И приступом внезапным с Адскими огнями
Сжигали все, что попадется на пути
И Царствие Небесное у нас перед ногами;
И обладая им как собственным, изгнать
Всех обитателей его, как и они нас гнали,
Иль к нашей Стороне всех принуждать,
Чтоб и они врагами тоже стали,
В глазах Всевышнего, чтоб он в раскаянье своем,
Сам уничтожил все свои творенья,
Такими потрясеньями его мы превзойдем
И будет нам и радость и веселье;
Когда увидит как дражайшие сынки
Клянуть начнут происхожденье свое
И понесутся пополнять наши ряды,
И эта благодать, и все его вранье
Увянет даже не успев узнать и цвета.
И стоит ли пытаться, кто здесь может знать,
Иль здесь, во Мраке, в упованьях без ответа,
Нам дальше о несбыточных Империях мечтать?
Такими были Вельзевулы слова,
Что изначально предлагалось Сатаною;
Покуда кто же как не Породитель всего зла
Со всею яростью и ненавистью злою,
Мог проклинать все племя человечье,
Что под Адамом ходят по Земле мирской
В желанье в нем посеять хаос и увечья,
Смешав с геенской, Адскою стезей,
Назло великому Отцу и Демиургу?
Но своей злобой они могут лишь питать
Величие Всевышнего, ему же и под руку.
Тут в Адовом Соборе звуки одобренья,
Премного дерзким планом тем вдохновлено,
В Глазах блеснула радость и веселье:
К всеобщему согласью было решено,
Голосовать; и он, с не меньшим вдохновеньем,
В таких речах продолжил там увещевать.

Синод Богов, пришлось нам долго обсуждать,
И мы пришли к согласью, мудрое решенье,
Как и положено дела великие решать,
Что не смотря на жребий в пропасти сомненья,
Нижайшей бездны, вознесемся снова мы,
Туда, откуда мы пришли под этот кров,
И может там, где блещут яркие огни,
Там где незримая граница двух Миров,
Прорвемся вновь в небесные владенья,
И среди сфер сокрытых посмотрев ему в глаза,
Освободит от пелены он наше зренье
И в вечной тьме узрим мы Царские врата.
Эфир целительный залечит наши раны,
От этих едких и губительных огней
И освежит в живительном бальзаме.
Но прежде знать нам нужно кто из нас смелей,
Кого пошлем в бескрайнюю пучину;
Кто в мгле густой нехоженых путей,
Нам сможет указать дорогу к миру,
Или расправив крылья устремиться высоко
Над глубью бесконечного пространства
И там однажды светлых берегов
Достигнет он, где возведем мы Царство.
Какое знанье, сила, мастерство,
Оков непрошенных ему помогут избежать
И области суровой миновать худое зло,
Где сонмы Ангелов его там будут поджидать?
Теперь об этом думать основательно должны,
И бдительно, и выбор весь за нами;
Теперь зависит о того, кого отправим мы;
На нем надежды наши все и упованья.

Сказав, присел он; в ожиданье,
Напрягся взгляд его, кто вслед ему дерзнет,
Иль возразить иль поддержать среди собранья
Или отправится в рискованный поход;
Но тишина, все разом вдруг затихли,
И каждый словно в собственных глазах,
В сомненье погрузившись в мысли,
Читал свое недоумение и страх.
И одному идти опасным восхожденьем,
Никто средь избранных и лучших не желал,
Когда б и был он самым первым —
Поборник Царствия Небесного молчал.
Тут наконец сам Сатана среди собранья,
Уже своею славой трансцендентной вознесен,
С достоинством Монарха перебил молчанье,
Невозмутим ничем, так начал молвить он.

Престолы Вышние — Небесные Сыны!
Что, нечего сказать, и видно не случайно,
Колеблемся в сомненьях тяжких мы,
Хотя и страха не должно быть изначально;
Путь долог и тяжел, зато каков был спуск,
Крепки темницы нашей стены;
Чудовищны, огромны, голодны,
Огня подземного прожорливые сферы.
Закрыты девять раз несокрушимые врата,
Огнем сжигающим нам выход преграждают;
Тех кто проскочит ожидает пустота —
Великое ничто, где ночи ночь сменяют.
Куда затянутый забудешь все и вся,
В потоке в эту пропасть погрузившись,
Он унесет в столь отдаленные края,
Там где тревоги тяжки, в безднах растворившись,
Где не спастись так просто и неведома земля.
Но Трон, Друзья, не был бы Троном вовсе,
Когда б Всевластия Короны я не знал,
Когда бы сторонился интересов общих
И призванным, от них бы я бежал,
От бед и трудностей себя оберегая,
И потому за честь мне с вами вместе быть
И я от Трона своего не отрекаюсь,
Как правит тот, кто должен возвышаясь,
И тяжестей побольше разделить.
Тогда вперед гроза и ужас Царств Небесных,
И Пусть и павшими, мечтаете назад
Вернуться вы, но дом сегодня среди бедствий,
Так пусть для вас приятней станет Ад.
Найдется ль средство или заклинанье,
Чтобы облегчить или обмануть
Здесь ваши все печали и страданья,
В злосчастном Доме, где вам дни свои тянуть;
Глядите в оба и без промедленья,
Дремать не будет наш коварный Враг,
Пока вдали я в море зла и разоренья
Для нас свободу буду добывать.
Один пойду, делить со мною дело,
Никто не должен, тут Монарх привстал
И офицеров адских, сходу возраженья
И возгласы предусмотрительно прервал.
Он знал, что видя дерзкую решимость,
Вождей обяжет помощь предложить,
(и знать, откажут им) и что бы не случилось,
Себя в его соперники рядить
Совсем не трудно, дешево платя,
Что с крайним риском он добудет для себя.
Не сколько восхожденьем дерзким,
Но грозный глас его внушал тревогу им;
Тотчас же с ним они поднялись вместе,
Как звук вдали раскатам громовым,
Подобен рост их был. Пред ним
Они склоняются почтительным поклоном,
Ровняя Наивысшим, что знавали Небеса,
Не преминув явить как ценят они много
Решимость смелую сложить свои права,
Во имя их спокойствия и умиротворенья;
Покуда качества и сил не лишены,
У павших духов те же устремленья —
Спасение глухой, потерянной души,
Что в благовидной лжи тщеславна и груба,
Влекома славою земной, не ведая сомнений
Ретиво мчится выкрасить себя
В своих желаниях впримешку с заблуждением.
На том и завершились тайные их прения,
Где каждый в разночтениях своих,
Друг друга выявил, закончив восхвалением
Их искрометного вождя, возвысив средь других.
Так облака у горних высей пеленой
Сгущаются пока Борей холодный дремлет,
Скрывая Лик Небесный за собой
И ниже чем, с рудою смешана, чернеет,
К земле сползая снежною грядой;
И если повезет, огнем прощального луча,
Сияющее солнце нас согреет,
На небесах разлившись, оживив поля,
И птички запоют, стада опять заблеют,
Скрепляя Гору и Долину счастьем бытия.
Сонм Демонов в согласии вне сомненья,
А люди в разногласии, не желают даже знать;
Какой позор! Разумные творенья,
Пусть и на Вышнюю надеясь благодать.
Бог возвещает мир, при том средь лжи и неприязни,
Живет в вражде и злобе, споря сам с собой,
Где в лютых распрях предает себя же казни,
Опустошая вместе с матерью землей.
Как будто (но ведь и сплотить могло);
И нет другого адского врага за исключеньем,
Что день и ночь, все так же ждут его,
Когда нагрянет следующим крушеньем.

Так съезд Стигийский растворился, уступить
Средь Адских множеств место наилучшим;
Где среди них Верховный начал говорить —
Противников, противник наихудший!
Врагом непримиримым всех заоблачных Небес,
Богоподобен в качестве, единственного вида,
Как равно, Адский ужас, заключая в себе вес,
Великолепия и помпы наивысшего пошиба.
И огненных Серафов всюду ярый сонм,
С гербами пламенеют вкруг горящей Сферы;
Совет закончен и итог определен,
И под фанфарный рев объявлены все меры.
Вдоль всех ветров четыре Херувима,
Алхимией могучей льются звучные слова;
Так Гарольд песни пел красноречиво,
И безграничной бездны пустота
И адских воинств оглушительный ответ
Из глуби шлют свой пламенный привет.
Так не стесненные и вольные умы,
Отчасти вновь воспряли льстивою Надеждой
И распустили свои стройные ряды
Сил ангельских, куда влекут их вежды —
Путями где лежат их устремленья,
Иль сердце предпочтением зовет,
Иль грустный выбор приведет в недоуменье,
Где снова мысль неуемная найдет
Для них другое развлеченье в тяжкий час,
Там, где на перечесть теней за раз,
Пока великий Повелитель не появится из тьмы
Чтобы совсем не умереть им от тоски.
Кто на равнине, кто на крыльях быстрых,
Стремительно по воздуху парит,
Как Олимпийцы иль полях Пифийских,
С друг другом спорят, кто скорее долетит.
Другие укрощая пламенных коней,
На колесницах столкновений избегают;
А кто то первым средь воителей быстрей,
Свой боевой отряд бойцами пополняет.
Как в небесах предвестием недобрым
Рисуют облики сражений облака,
Для городов заносчивых и гордых,
И мнится между армий двух война,
И Воин среди них воздушный с копием
На каждый авангард нацелен острием.
И по обеим сторонам небесных сфер,
Огонь негаснущий не ведает предела
И тучи устремленных острых стрел,
Отлитой мысли, пламенной и смелой.
Другие как Тифон со злобой необъятной,
Свалившись в пропасть, в яростном пылу,
Свои холмы и скалы рвут на тряпки
И вихри оседлав летят в густую мглу;
И этот дикий и неистовый бардак
Едва ли сможет выдержать и Ад.
Подобно как Эхалии корону покорив,
Алкид почуял на одежде яд отравы,
И в бешенстве, чрез боль, срывая с мясом их,
Как Сосны Фессалийские с корнями,
И там же за ноги Лихаса ухватив,
Швырнул его в глубины вод морских.
Другие же покладисты и более мягки,
Ушли на тихие и мирные долины,
Где своим хором Ангельским они,
Там будут напевать друг другу гимны,
Под звуки райских Арф свой тягостный исход;
О подвигах геройских, что на бездну
Их обрекли; своей судьбы суровый рок,
И от чего он с ними был столь нелюбезным
И как могло случиться стало быть,
Что добродетель они дали покорить,
Кляня случайность или Силу ту тем паче,
И пусть с пристрастием, но сладости полна,
(Как может Дух бессмертный петь иначе?)
И бездна Ада своего не лишена,
И чтобы за худого не прослыть,
Там нужно всех очаровать и убедить.
И в рассужденьях сладких без искусства
(Как красноречием наслаждается душа
И обаянием пропитывает чувства,)
Так в отдалении, на склонах своего холма,
Они рассядутся там мирно отдыхая,
Ведя беседы о возвышенных вещах —
О Божьем промысле, что доля их святая
Нашла нежданно свой ничтожный прах,
О Провидении, о Выборе с Судьбою,
Когда б не Фатум, можно было бы и знать,
И кто Свободен изъявлять свою здесь Волю,
Когда не в силах Абсолют предугадать;
Все в этом роде без начала и конца,
Блуждая в лабиринтах суетливого ума.
Затем затеят спор о зле и о добре,
О высшем счастье и конечной доле злой,
О страсти и апатии, о славе и стыде,
О философской лжи и мудрости пустой.
И как по волшебству елейными речами,
Они друг другу услаждая слух,
Прогонят прочь невзгоды и печали,
И смутною Надеждой напитают дух.
Или тройной броней пылающая грудь
Вооружится несгибаемым терпеньем.
Еще одни, большим соединеньем,
Собравшись, целятся подальше умыкнуть,
В глубины адские опасным приключеньем
И может быть, если совсем не пропадут,
Они прибежище спокойнее найдут.
В четыре стороны Аидовых владений
Они летят вдоль рек глубоких вниз,
Что в озеро кипящее огня своим теченьем
Впадают бурно; жуткий Стикс,
Со злобой мрачной и ужасной,
Печалью черной грустный Ахерон,
Потоком жгучих слез Коцит несчастный
И с лютостью свирепой Флегетон,
Что от крови и ярости вскипает;
За ними развернув свой водный лабиринт
Спокойно и неспешно Лета протекает
Туда где вечное забвение царит.
Испив воды ее забудешь знать как звали
И настоящее и прошлое, не вспомнишь ничего;
И удовольствия и боль и счастье и печали,
Все существо и жизнь уйдет в небытие.
За теми реками промерзшая земля,
Пустыня льда во мраке непроглядном,
Где вечные свирепствуют шторма,
И ужасающие вихри вместе с Градом,
Что копятся в громады вековые
На той поверхности, не тая никогда,
Выстраиваясь в горы ледяные,
Там всюду лед и вечные снега.
Подобна Бездна та Сирбонскому болоту,
Что меж Дамьеттой и Кассием — горой,
Где некогда тонули армии под топью,
Совсем скрываясь, вместе с головой.
Там в мерзлой стуже пламенеет воздух
И жгучий холод хуже всякого огня,
И тучи гарпиногих и когтистых Фурий
Повсюду носятся пронзительно вопя,
В кружениях стаскивая в бездну обреченных;
Жестокая терзает всех несчастных боль,
Внезапной переменой пораженных,
Быть сброшенным из крайности одной,
Сменив комфорт Эфирного тепла
На медленную гибель в груде льда.
Так остывая долго и недвижно,
Лежат они в своих страданиях глухих,
Когда совсем замерзнув, неподвижны,
Ввергают новым кругом в пламя их.
Так вновь и вновь паромом через Лету,
Сменяют стужу вечных льдов на жар огня,
Не зная сна, покоя и не видя света,
И множится мучения их и черная тоска.
Желанного потока в тягостном движенье,
Достичь желая и хоть каплею одной
Смягчить печали все в одно мгновенье;
Так близко берег, но злосчастная судьба
Противится; на страже переправы
Горгоны и Медуза сеют страх и ужас свой;
Бежит река касаясь уст Тантала,
Но не дает испить ни капли, ни одной.
Так в одиночестве растерянные духи,
Объяты ужасом и доблестью слепой,
С глазами полными отчаянья и муки
Блуждают там не находя себе покой.
И в тьме долин пустынных и унылых,
Чрез горы ледяные и печальные края,
Бредут минуя все утесы и обрывы,
Через болота, пропасти, озера и моря.
Пространство смертное для всех его теней,
То что в проклятье создал Бог для зла,
Там, где живому смерть и жизнь для смертей,
И там где зло в служенье у добра.
И все плодит неизреченная Природа
В своих огромных, необъятных кладовых
Чудовищей неслыханного рода —
Вещей невыразимых, изумительных и злых.
И нет такого вымысла, и нет такого слова,
То что покрыть способно весь ее обман,
Иль страх постигнуть вызвав к жизни снова
Всех ее Гидр и Химер на суд ее глазам.

Меж тем высокой мыслью устремленный,
Противник Бога и людского существа,
Полетом одиноким к входу Преисподни,
Парит на крыльях быстрых Сатана.
Летит он то направо, то налево,
То снова вниз, крылом свои задев
Он бездну, к верху вновь стремится смело,
К пылающему своду, что касается небес.
Так кажутся вздымающимся морем облака,
Где корабли летят на парусах семи ветров,
Когда несет от островов их в дальние края
Тидоре и Терната иль Бенгалии брегов;
Где пряности берут с собой Купцы,
Чрез океан до Капа, и Звезда
Им кажет Южный крест по водному пути,
Таким казался всем парящий Сатана.
Но вот у самой крыши свода,
Видны приделы Ада; крепкие врата,
К ним подступ преграждает горная порода
И трижды неприступна скальная гряда;
Алмазных, трех железных и трех медных
И вкруг огни неугасимым пламенем горят,
И двое призраков ужасных и огромных
По обе стороны на страже адских врат.
Один по пояс женщиною редкой красоты,
А ниже в чешуе, свернувшись рядом
В множественных кольцах словно у змеи,
Казалось вся пропитанная ядом.
И бегают по чреслам свора адских псов
Их пасти Цербера без умолка все кроют,
Истошным хором страшных голосов;
А если их спугнуть бегут и громко воют
Незримой псарней в тьме ее утроб.
Не столько ненавистна Сцилла,
Что погруженная в пучины вод морских
Терзала Моряков со всей злобной силой
Средь скал, там где течет ее пролив
Между брегов Калабрии и Сицилии;
Не столь Геката всех отвратнее богов,
Когда на зов за ней летят в Эфире
Почуяв в тьме младенческую кровь,
Пока их чарами Луна в затменье будет ждать
К Лапландским Ведьмам вместе танцевать.
Другой же образ, если он и будет существом,
Не различим ни формой и ни телом;
В нем нету сущности и пуст он веществом —
Ни рук ни ног, скорее неясной тенью;
Чернее Ночи и чудовищней чем Ад,
Как десять Фурий злобен и ужасен,
Копьем своим качает метко нарасхват,
И где нацелен там он будет страшен.
Что головой казалось походило на Корону,
И Сатана на расстояние вытянутых рук,
Но «Царь» неуловим и не доступен даже сонму,
С такой же быстротой он двигается вглубь,
Он прикрывает Сатане его дорогу
И Ад под стопами его трепещет и прогнут.
Неустрашимый Враг с премногим изумленьем,
Пытаясь Сфинкса разглядеть и разгадать;
Нет Сына или Бога — нету и сомненья,
Кого Он чтить или кого Он будет ждать.
Глядит он на него высокомерными глазами
И обращается к нему с такими он словами;

Откуда ты и кто, проклятое виденье,
Что сея ужас свой мне хочет угрожать,
И этим вызывать во мне смятенье;
Твоим теням кривым проход мне преграждать,
К воротом тем? Пройду без разрешенья,
Уверен будь, или придется тебе знать,
Что ожидают Адские творенья,
Когда доводится Сынам Небесным воевать.

На это полный злобы Призрак отвечал;
Восставший Ангел, ты ли это, как я помню,
Был первым кто покой на Небе разменял,
И Веру всю отправил в Преисподню,
При том Всевышнему оружьем угрожал?
Увлек треть Ангелов с собою вместе в Бездну;
Теперь и им делить, за что ты изгнан сам,
И ты, Добыча Ада, если быть любезным,
Себя при этом причисляешь к небесам?
Осмеливаясь здесь в пренебреженье,
В моих владеньях, где я царствую один,
Дразнить своей насмешкой и презреньем,
Того, кто над тобою Царь и Господин?
Лети домой беглец высокомерный,
Пока я не ускорил скорпионовым бичом
Полет твой своенравный и надменный,
Иль не пронзил тебя своим копьем,
Что после мука адская покажется тебе
Такою ужасной, что не видел ты нигде.

В таких угрозах воплощенный страх,
Увещевал Врага с пристрастием и злобно,
При том десятикратно, прямо на глазах,
Пред ним росла обезображенная форма.
Напротив Сатана, с премногим возмущеньем,
Однако же ни чем не устрашим,
Так озаряя небо ослепительным свеченьем,
Комета с Змееносца стряхивает пыль,
С его волос на землю бедствия и Войны;
И каждый целясь в голову намерен поразить,
Одним ударом, как средь туч обремененных,
Грома над Каспием готовы разрядить,
Пока не сдует ветром два враждующие мира,
В одно, и столкновением громовым,
По самой середине напряженного Эфира
Исход извечной битвы явится другим.
Так два соперника узнали в час недуга,
И Ад темнее стал от их нахмуренных бровей;
Лишь раз, они встречаясь, смотрят друг на друга,
Где оба равными и нет противника сильней.
И вот уже должно совершится было нечто,
Ужасное, что содрогнулся бы весь Ад,
Когда бы Женский Демон им навстречу,
Хранившая ключи от Адских Врат,
Не прервала их, страшным воплем усмиряя.

О Отец, зачем же замахнулся, вскрикнула она,
На Сына, на единственного, гневною рукой?
А ты, О Сын, какой подвигнул яростью себя,
Трясти копьем своим перед Отцовскою главой?
Кому послужишь этим знаешь ты иль нет?
Тому кто наверху сидит над нами и смеется,
Пока назначен лямку ты тянуть за всех,
Здесь волю исполняя под лучами его солнца;
И это хочет называть он правосудием, — и будет
Гнев роковым для вас и он обоих вас погубит.

И поостыла адская Напасть услышав те слова,
К ней обернувшись так обратился Сатана;

Какие странные слова, и как же это мило,
Мне слышать столь отчаянный протест,
И так вмешаться здесь красноречиво,
Что и рука, без промедлений ставящая крест,
Остановилась; так открой же мне себя,
В сложении двояком, частью неземном,
И почему ты в адском облике меня,
Лишь только встретив, назвала уже Отцом,
А Призрак тот единородным моим Сыном?
Тебя не знаю и не видел никогда;
И ты и он — нет тягостней картины для меня.

Не уж то ты забыл меня,— привратница в ответ,—
И стала я твоим глазам теперь противна?
А ведь считал красивой, когда оба зная свет,
На небесах, средь сонма Сирафимов,
Готовили восстание мы дерзким соглашеньем,
Царя Превышнего желая одолеть,
Когда внезапно болью пораженья
Был обречен себе искать иную твердь,
Падением безумным погрузившись в эту Тьму;
Меж тем главою пламенной предав себя огню,
Сгорал настолько быстро в нем и ясно,
Пока не осветил по этой стороне,
Самим собою нижнее Пространство,
И я вослед твоей сверкающей звезде,
Сияя отблеском ее, здесь не явилась зримой
Из головы твоей воинственной Богиней;
И хоть сперва отпрянув, окрестили все меня
Грехом и признаком зловещего паденья,
Но свыкнувшись со мною, стала как своя,
И Воинство Небесное объяло изумленье;
Противником быть лучшим значит непокорным,
И я звала тебя, кто настоящий образ свой
Во мне мог зреть и вместе увлеченным
И эту радость втайне разделив со мной,
Твое растущее я бремя стала чувствовать в себе.
Меж тем на Небесах пришел черед Войне;
Небесные долины обратились полем брани,
И полную победу (иль могло иначе быть),
Сильнейшему Врагу Эфир его бескрайний,
Пришлось нам в этой битве уступить.
И вы низвергнуты летели всей гурьбой,
С высот, Небесным Легионом, в это дно,
В беспамятстве, не помня разум свой
И увлекли меня вы в эту Пропасть заодно;
С тех самых пор Могучий ключ от Адских Врат
Вручили мне и никому не проскочить,
С наказом строгим никому не отпирать,
Пока сама не соизволю их открыть.
Сидела с мыслями одна сама с собою,
Но знала, что судьба соединит однажды нас,
И вот почуяла, обремененная тобою,
И плод растет неимоверно, приближая час
Мук родовых, движением чрезмерным.
И плод ужасный — сын, которого ты верно,
Узнал, уже как видишь появился средь нас,
От страха и от боли трепещу теперь безмерно
Я нижней частью, а рожденный Супостат
Шагами семимильными здесь шествует надменно,
Свои копьем смертельным потрясая Ад;
Там где коснется будет разрушенье;
Бежала я, а он за мной, и кто спасет меня;
«Смерть!» я кричала в страхе и смятенье,
По закоулкам и ущельям эхо разнося;
И виделось мне гибельною страстью,
Воспламенен он был, чем злобою слепой,
Казалось, вот настигнет, овладев мою властью
И будет силою царить он на до мной,
В своих тисках преступных яростно сжимая;
Те воющие монстры порождения его,
Плодом насилия; ты видишь как безумно лая,
Кричат и движется здесь окружение мое;
Они здесь скачут появляясь вновь и вновь,
Их ежечасно я произвожу на этот свет;
Теперь и дом для них я, вместе с тем и кровь
И в чреве, что родило поджидает их обед.
Они внутри все мои недра выгрызают,
И снова прорываясь сеют ужас свой;
Они не знают передышек и меня они не знают
И я навечно потеряла свой покой.
Смерть мрачная — безжалостная тень,
Мой Сын и Враг неумолимый пред глазами,
Все больше подстрекая, что ни день
И видно скоро буду пожрана с концами.
И хоть и знает, без меня он сам умрет,
Другой он жертвы видеть не желает,
Но скоро легкая закуска ему станет поперек,
Его проклятьем и погибельной отравой;
Когда бы не случилось, его это уже ждет.
Но ты, Отец тебя предупредила я,
Не попадайся под его заточенные стрелы;
Не думай, то что не достанет он тебя;
Пусть ты неуязвим и будешь самый смелый,
С оружием небесным не желаешь даже знать,
Знай, что пред натиском смертельного удара
Лишь кто царит над нами в силах устоять.

На этом завершив печальный свой рассказ,
И Враг внимал Ему, коварства не лишенный,
Но вдруг переменившись, мягче на глазах,
Так отвечал ей голос приглушенный;
О Дочь, раз Породителем теперь в твоих глазах,
И представляешь нашего мне Сына,
И впрямь, и есть порукой это, что на Небесах,
Вкушали мы блаженство радостей и мира;
О сладости былой здесь тяжко вспоминать,
Что в горечь превратилась с переменой злою,
Что нам приходится нежданно постигать;
Знай, не врагом пришел, но с целью лишь одною ,
Развеять в этом Доме скорби вечный мрак, —
Освободить Его, тебя и духов всех небесных,
Кто в нашем притязанье нашли себя в Аду,
От них теперь я позабытых и безвестных
У Адских Врат здесь с поручением стою
Продвинуться средь глубей Пропастей,
Сквозь тернии минуя необъятные пустоты,
Выискивать предначертания всех путей,
К местам, что предвещали нам Пророки —
Поныне столь обширное в окружности своей;
И средь Блаженства у границ Небесных,
Там где начало Жизни и Творения всех Рас,
Быть может средь пространств безвестных,
Найдется славное местечко и для нас;
Всех тех кого Творец отправил в опасенье,
Чтобы раздор на Небесах не допустить,
Всех Сильных множеств, кем убавил населенье
Им предоставить новый Мир свой захватить;
Насколько правда иль намного большей Тайной
Здесь все окутано, я все равно узнаю все;
И даже, если среди всех я буду самый крайний,
Я разузнав, вернувшись, им поведаю ее;
И вас обоих вознесу в такие я места,
Где Ты и Смерть на крыльях в силах воспарить
В неомраченном воздухе ничем и никогда,
Где на свободе вечно будете вы жить;
Все будет там дышать благоуханьем
И будет много пищи всех без меры насыщать
И все добычей вашей — все ее создания,
Все будет вам одним принадлежать!
От слов таких восторженною злобой,
Казалось оба были польщены;
Смерть расплылась ухмылкой довольной,
В гримасе страшной исказив свои черты,
Услышав, что насыщен будет вечный голод,
В его священном чреве, в добрый час,
И злая мать с неменьшим ликованьем,
К таких рассыпалась к Родителю речах;

Ключи от этой Ямы адской мне доверено держать
Законом высшим и если б и хотела я,
Врата Несокрушимые нельзя мне отпирать
Могучей волею Небесного Отца.
А против всякой силы сокрушительным копьем
Здесь встанет Смерть, и нет таких властей,
Что сможет превзойти намеренья ее;
Скажи должна ли воле покоряться я твоей,
Тому, кто ненавидя, бросил меня в мрак
На дно глубокого и темного Тартара,
Здесь ненавистную мне должность исполнять,
Небесной дочерью средь нескончаемого жара?
Чтоб здесь в завоеваниях моих же порождений,
Что выгрызая изнутри, хотят меня пожрать,
Пришлось страдать от страха и мучений,
Так, Породитель мой, хотел ты мне сказать?
Но жизнь ты вдохнул в меня и потому тебе,
Должна повиноваться, следуя покорно,
Перенесешь меня ты в новый мир к свое Звезде,
Где средь Богов и ангельского Сонма,
Как подобает дочери возлюбленной твоей,
Царить я буду до конца счастливых дней.

Сказав ему так, она ключ свой роковой –
Злосчастное орудье бедствий с пояса срывает
И далее расправив шлейф звериный свой,
Идет к Вратам и быстро отпирает
Огромные засовы своей легкою рукой;
Нет ни одной такой Стигийской силы
Способной даже сдвинуть их слегка;
И лишь она свой ключ сжимая точно знает,
Все тайные пружины хитрого замка;
И вот затворы из железа и из крепкого гранита
Легко спадают сами на чудовищных дверях
И с жутким шумом раздирающего скрипа,
Загрохотав громами на ржавеющих петлях,
Пред ним распахнуты огромные Врата,
И отперев ему вернуть назад уже она
Не в силах их; и хаосу предвечному вослед
До оснований сотряснулся весь Эреб.
Через проход пространный целым войском,
С развернутыми флагами и песней строевой,
Впридачу с конницей и колесницами с обозом
Свободно бы прошли там всей гурьбой;
И клубы дыма с жарким пламенем казалось
Из Ада словно из горнила вырывалось.
Вдруг взорам приоткрылась тайна древней Бездны,
Где океан безбрежной тьмы не ведает себя;
В нем исчезает время, формы и размеры
И лишь одно пространство без начала и конца;
Где Ночь средь всех Ночей не пробудить,
Где в Хаосе Природы начинаются свершенья
И в вечном Беспорядке все теряет свою нить
Средь шума, бесконечных войн и разрушенья.
Там четверо Соперников оспаривают бой,
Где сухость против влаги, где холод жар съедает,
Материю сплетая непрестанно меж собой
И с каждой фракцией все свойства изменяют;
И будет легче ли она иль тяжелей,
Медлительной иль быстрой, мягкой, непокорной –
Все построения новые найдут себе друзей,
И под враждующие флаги все построятся поновой;
Тех легионов боевых не перечесть;
Подобные пескам зыбучим Барки и Кирены,
Вздымаемые вихрями, чтоб где нибудь осесть
С ветрами легкими, где ждут их перемены.
Тот будет управлять мгновеньем тем —
Кто к стороне своей способен больше всех увлечь;
Там к ссоре распаляя, чтоб царствовать над всем,
Судьей третейским — Хаос держит свою речь,
И рядом Случай с ним — верховный Повелитель,
Всех направляя, он не видит никого;
Могила в Бездне той иль может быть обитель
Природы всеобъемлющей, где нету ничего —
Нет ни огня, ни воздуха ни суши и ни моря,
Но все в броженье порождает вновь и вновь,
Враждой непримиримой собирая зерна,
Пока Творец не утвердит других миров,
В том веществе. Так Враг у Адского порога,
С опаской вглядываясь в темень Бездны той,
Где Бог повсюду молвит – нету Бога,
Стоял с желанием ступить своей ногой,
О путешествии смелом тяжко размышляя;
На берег на другой так просто не попасть —
Реки той бурной нет конца и края;
Повсюду звуков мрачных жуткая напасть;
Беллона не штормила так в худые свои дни
(Если сравнить ту каплю с бурным океаном),
Иль если вдруг земля бы сорвалась с своей оси,
Среди мятежных элементов кои не желают
И знать ее; иль вдруг небесный купол бы слетел;
Или осадные орудия у стен Столиц Престольных;
Еще не слышал он, чтобы кто то так шумел.
Тут Сатана на парусах своих свободных,
Как на волнах расправив крылья широко,
Так что туман сгустился от движений их огромных
Он, оторвавшись от земли, поднялся высоко.
Откуда облака соединеньем устремленным,
Плывут бесстрашно в дальние края,
Но лишь рассеялись они и вот он уязвленным,
И нету больше ничего — повсюду пустота.
Застигнутый врасплох, напрасно он крылами
Теперь махает там и так летел бы в никуда,
В глубины, уж на десять тысяч стадий
Беспомощным куском тяжелого свинца,
Покуда б снова случаем враждебным,
Не натолкнулся он на облачную тьму
И громовым разрядом яростным и злобным,
Не отскочил наверх в другую пустоту.
Тут буйный вихрь поугас в болотной топи,
Та местность не была ни сушей ни водой;
Там Сатана увязнув в мягкой почве,
Старался удержаться то на крыльях, то ногой;
Стремиться как Грифон через пустыню,
Теперь в подмогу весла быстрому крылу,
Минуя горы, сквозь зыбучую долину,
За золотом украденным, что вверено ему;
В погоне яростной чрез топи и стремнины
Преследует коварных Аримаспов гордый Враг;
То вброд, то вплавь, летит, ползет он по пустыне –
Ногами, крыльями, главою, на руках!
Внезапно гул неистовых и шумных голосов,
Стал доносится из неведомых глубин,
Что потрясает существо до всех основ
Многообразьем оглушительным и злым.
Теперь туда стремиться он в желании узреть
Ту Силу или Дух, что царствует над Бездной,
Чтобы спросить кратчайший путь и как туда лететь
И где граница Света в этой Тьме безвестный.
И вот Владыки Хауса Престол перед собой
Он может зреть, и Мрака вечного обитель
Раскинулась над необъятной глубиной
И рядом с ним древнейший небожитель –
Ночь в одеяньях черных вся облачена;
Стоит пред ними их внушительная свита –
Демогоргон, Аид и Оркус, далее Молва,
Мятеж и Случай, Распря и Смятенье –
Внушающие ужас всем известны имена,
И Самость с тысячью различных своих мнений.

Читайте также:  Через сколько лет земли не будет если

Вы, низшей Бездны Власти и Начальства, –
К тем Духам смело обратился Сатана, –
И Хаос с Ночью вековой, теперь у вас я в царстве
Ни как противник, а раскрыть свои глаза,
Его секреты не тревожить, но чтоб знать;
Не зря мой путь чрез мрак пустыни этой,
Покуда к Небу здесь он должен пролегать,
И здесь лежат границы с Царством Света.
Один, почти потерянный, я без проводника,
Выискиваю здесь себе готовую дорогу,
Где к тем приделам пролегает лучшая тропа,
Что приведет меня к Небесному Чертогу.
Иль может здесь у вас не так давно,
Среди владений ваших есть другое место,
Что отвоевано каким нибудь Царем,
Тогда туда лежит мой курс и если Бездна
Укажет путь чрез вас я за услугу отплачу;
Ничто не потеряете коли обители я вашей,
Захват здесь незаконный присеку,
Того кто перед Тьмой исконный ставит себя старше.
(Для этого здесь я, и в этом смысл весь),
Вновь водружу я знамя древней Ночи –
Вам преимуществом, а мне – все лишь месть.

Так молвил Сатана; Владыка Хауса вослед,
С неясным видом и двусмысленною речью
Ответил Сатане; «Тебя я знаю кто ты есть,
Ты, Ангелов водитель, кто навстречу,
Поставил Сонм свой против Вышнего Царя,
И им же был низвергнут побежденный;
Я видел это, слышал, что здесь говорят.
Не может Воинство в смятенье сокрушенным,
Напугано падением, в проклятье своих бед
Средь Бездны оставаться тихим и безмолвным;
А из разверзнутых Небесных Врат, вослед,
Преследуют повстанцев миллионы,
Победоносных Ангелов; а что же я, –
В моем же Царстве нет моей здесь доли;
Теперь едва ли замечают все меня
И остаюсь на побегушках вашей Воли.
И все что в моей власти лишь – живот,
Теперь его удерживать осталось, если хочет;
Владения мои от ваших распрей всех вот вот,
Рассыпятся, и рухнет Царство Вечной Ночи.
Все дальше в Ад и вглубь подземных Сфер –
Теперь вы заняли огромное пространство;
Земля и Небо – Новый мир, теперь они
Повиснув на цепи златой, и вместе их начальства,
Как раз откуда пали Ангелы твои.
И если устремлен теперь ты в те края,
Путь не далек, но полон он опасных козней;
Так поспеши, ступай, быть может и не зря!
Мое здесь – гибель, разорение и розни».

И промолчав в ответ, без промедлений,
Рад Сатана, что берег в его море не далек,
И с новой силой с свежим рвеньем,
Как пирамида огненная мчится он вперед,
В пространство сквозь теченья диких волн
Стихий враждебных в нескончаемом сраженье,
Что окружают его там со всех сторон;
Летит как Арго он отбросив все сомненья,
Когда меж скал нависших проходил Босфор;
Иль как Улисс, что между Сциллой и Харибдой,
Обоих избегая, мчался он вперед,
С трудом, чтоб быть не пойманным пучиной,
При этом не попасть в другой водоворот.
И лишь оставит позади, какая перемена!
После того, как он в падении слепом,
Когда вослед врага преследует измена,
(И волею Небесной, видно) Смерть с Грехом.
Широкая дорога перед ним открыта в Пропасть,
И чрез клокочущую Бездну длинный мост,
Что из пределов Ада проведен в земную область,
При том свободно ходят взад вперед,
Все Духи, что средь смертных сеют страх и зло,
Их соблазнять или наказывать и только тот спасен,
Кто волею Всевышней и всех Ангелов его,
Их милостью от темной Бездны сохранен.
Но вот сквозь стены свет небесный проступает,
В глубины мрака ярким отблеском зари,
Там где Природа начинается, и Хаос отступает,
Разбитым из последних укреплений своей тьмы.
И шум его среди враждебного смятенья
Притихнул и как раньше не тревожит никого
И Сатана с намного меньшим напряженьем
Скользит по успокоенным волнам быстрее и легко.
В мерцающих лучах тускнеющего света;
Так бурею побитым и лишенным всех снастей,
Бежит корабль с радостным приветом
В родную гавань прежних своих дней;
Иль может с еще большим разореньем,
Тому Эфиру уподобившись, он взвесит в нем себя
На крыльях распростертых, чтоб по крайней мере
Издалека увидеть отблеск чистого огня,
Небес превышних – круглых иль квадратных,
С Опаловыми Башнями, где острых стен зубцы
В живых Сапфирах украшеньях богатых
И там уцепиться за край златой Цепи
Свисающего мира и где меньшею Звездой
Она там светит рядом с Бледною Луной.
Он полон мщеньем озорным на этот раз,
Туда на всех парах спешит в недобрый час.

Paradise Lost, BOOK 3, John Milton

Бог, сидя на своем Троне, видит, что Сатана устремлен к новосозданному миру. Указывая на него своему Сыну, сидящему по правую руку, он предсказывает успешное совращение им человечества, поясняя, что высшая Мудрость и Справедливость безупречна и вне досягаемости кого бы то не было; что Человек изначально создан свободным и вполне способным противостоять искусителю. Тем не менее, он изъявляет желание проявить к нему милость, поскольку падение его не по врожденной испорченности, но по слабости перед искушениями Сатаны. Сын Божий воздает хвалу своему Отцу за его снисходительность по отношению к человеку, но Всевышний поясняет, что эта милость не может быть дарована без удовлетворения высшей справедливости, поскольку поддавшись искушению, человек этим оскорбляет и унижает его величие и потому со всем своим потомством обречен на смерть, пока не найдется кто нибудь, кто согласится ответить за оскорбление и понести за него наказание. Сын Божий, в качестве его искупления, добровольно предлагает себя. Отец принимает его жертву и провозглашая его своим воплощением, предопределяет его имени возвышение над всеми именами на Небе и на Земле, повелевая всем Ангелам поклоняться ему. Те, повинуясь, под звуки Арф хором поют гимны, прославляя Отца и Сына. Сатана, тем временем, добирается до крайних пределов нашего мира, где он наталкивается на место, называемое Лимбом — преддверием суетности и тщеславия; узнает всех созданий в нем обитающих; после чего приближается к Небесным Вратам. Далее следует описание ступеней восходящих к ним и вод, что своим течением омывают Небеса. Затем Сатана направляется прямо к Солнцу, где он встречает Уриила — владыку или гения своей Сферы и обратившись перед ним меньшим Ангелом, с усердным притворством выказывает желание постигнуть новое Творение и Человека помещенного Богом в новосозданный мир. Выведав у него его местонахождение, он направляется туда и прежде спускается на Гору Нифат.

Слався первенец небес, пречистый Свет!
Иль называть тебя лучом предвечным,
Не порицаемым? Поскольку тьмы в нем нет,
Того, кто в нем недосягаемым и вечным,
Кто пребывал в тебе несотворенным существом,
Чрез вечность пробиваясь ярким истеченьем;
Иль током чистого Эфира хочешь видеть в нем;
Кто знает, чьим теперь он направленьем?
И прежде Неба с Солнцем уже были твои дни,
И как Покровом мир окутав в своем слове,
Ты приподнял его из темной глубины,
И мрак над бездной уподобил своей воле.
К тебе своим крылом я снова устремлен,
Из Омута Стигийского, где избегая плена,
Был в тьме срединной звуками рожден,
Из лиры извлекая сладкозвучного Орфея.
И воспевая Хаос с Вечной Ночью,
Наставлен Музой, увлекал все ниже я себя,
В ту пропасть, где все видеть мог воочью,
И хоть с трудом, но вновь вознесся я;
Теперь к тебе вернулся цел и невредим,
И свет живой и превосходный твой при мне;
Пусть и не к тем глазам, теперь напрасно им,
Блуждать, выискивая проблеск в этой тьме.
Затмило их орбиты каплею густой,
И под завесой непроглядной мир мой исчезает,
Но только и всего, я с песнею другой,
Места те не оставлю, там где Музы обитают.
Среди тенистых рощь и солнечных холмов,
Там где ручьями чистыми вдоль склона,
В священных песнях проливается Любовь
И омывают водами подножие Сиона.
У тех потоков звучных еженощно я стою,
При этом, помню, не на миг не забывая,
Тех двух других, что равными ему,
Со мною вместе жребий разделяют.
Так что судьбой своей стал равен тем певцам, —
Слепцу Тамирису с незрячим Меонидом,
И ты Тиресий и Финей, должно быть также вам —
Провидцам древним уподоблен своим видом.
Тогда же пусть их напитает мысль моя,
То что приводит все в согласное движенье,
В гармонию общую созвучного числа;
Как птица неусыпная в ночи сокрыта тенью,
Настраивает к пенью полуночному себя.
Из года в год зима бежит к своей весне,
Встречает солнечное лето осень золотая,
Пройдут, вернуться вновь, но только не ко мне,
Теперь ни утра, ни зари вечерней я не знаю;
Я не увижу больше ни весенний цвет,
Ни летних роз, ни стад пасущихся, ни света;
Исчезло все, что видел больше нет,
И даже дивный лик живого человека.
Но словно тучей темной окружает меня тьма;
Теперь отрезан от веселого общенья;
Дверь к мудрости и знанию закрыта навсегда,
Страницы книг пусты, исчезли все творенья.
Тогда, Небесный Свет, свети тем ярче нам!
Излей на душу, пробудив к иному зренью:
И пусть из глаз моих рассеяться туман,
Чтобы для смертных взоров недоступные виденья,
Я смог узреть, и их поведать вам.

На небесах Отец воссев на Троне вечной славы,
Низводит свое Око вниз, чтоб обозреть,
Дела своих же рук и всех своих созданий,
Где ангельские силы окружают его твердь,
От лицезрения его в восторге несказанном,
Как звезд несметных не исчесть на небе их;
По праву руку, его образом преславным,
Единый Сын; свой взор на землю устремив,
Зрит первую чету он человеческого рода,
В саду блаженном счастья и любви,
Заключена их воплощенная природа,
Стяжать Средь радостей бессмертные плоды,
С счастливом одиночестве; затем он видит Ад,
И как незримо пропасть вкралась между ними,
И вдоль стены его парит пытливый Враг,
По темной стороне, возвышенный в Эфире;
Готовый крылья утомленные сложить,
И в Мир ступить ногой, ему там уявленный;
Уже с землею отвердевшей стало быть,
Но Небосвода своего еще лишенный,
Тот воздух с океаном не умея отделить.
Отец узрев его с недосягаемых высот,
Где времена сливаются в единую картину,
И в ком сейчас грядущее и прошлое живет,
Так обращается к единственному Сыну.

Мой Сын, смотри какою неистовою злобой,
Теперь противник гордый наш объят;
Нет для него оков, ни пропасти бездонной,
Ни в преисподне нет ему преград –
Похоже, так ожесточен своею местью этой,
Что по его же безрассудной голове,
Ударит прежде, и летит теперь он к свету,
Крылом касаясь Неба, к новосозданной земле;
В ней мною помещенного он ищет человека,
И думает, нельзя ли его силой погубить,
Иль совратив обманом, оторвать от света,
Чтоб лжи внимая, захотел он преступить,
Завет единственный, что верным обещаньем,
Его сохранности и силы в послушании его,
Так и падет напару со своим исчадьем;
Кто будет виноват? себя лишь самого,
Винить останется; каким неблагодарным
Быть нужно, дал я все, что только мог отдать;
Он был задуман исключительным созданьем,
Чтобы в силах был везде он устоять;
И чтобы не стал он падшим в этом мире,
И пусть и выбирать ему представил самому;
Так всех Властей и Духов создал я Эфире,
И тех кто устоял и уступивших всех ему.
И те, так и другие – волею свободной;
Как Дух порабощенный сможет мне явить
Любовь и верность с верой непреклонной –
И о какой заслуге в принужденье говорить?
Нет радости мне в послушанье таком,
Раз Ум (ведь выбор в нем) и Воля здесь слепа –
Рабы необходимости в бездействии своем,
А покориться мне и вовсе не судьба?
И если правоте принадлежат, так созданы они,
То что ж творца винить и ставить под сомненье;
Иль в сотворение своем предрешены,
Другим Законом или высшим провидением?
Не я предписывал мятеж их самовольный;
Их выбор собственный, и если б знали наперед,
То не к чему и выбор с правом быть свободным,
И не узнали бы прискорбный свой просчет.
Тогда б они не поняли, что стоило предвидеть;
Так без намека на погибель и малейшего толчка,
Что должен был, но даже я не мог увидеть,
Они уявлены творцами собственного зла,
Во всем что выбрали и сами рассудили;
Я вольными их создал, таковыми им и быть,
Пока желаньем собственным, они свои вериги,
Здесь не найдут, чтобы себя поработить.
Иль должен изменить теперь я их природу,
Ту что законом вечным направляет ход вещей,
И предрешает их полнейшую свободу,
А так же и падение средь бездны пропастей?
И потому, те первые, увлечены своим решеньем,
Что в самообольщении растленные собой;
А человек, на поводу их, заслужил прощенье,
Другие нет – идут своей стезей.
И мою славу преумножат Милость и Закон,
На Небесах и на Земле, всему моим ответом,
И от начала до конца моих времен,
Пусть Милосердие мое сияет ярким светом!

Благоуханием амброзии налились Небеса,
Разлившись в нескончаемом пространстве,
Пока Отец Небесный изрекал свои слова,
Священных Духов осеняя своим счастьем;
И образ Высочайшего во славе отраженным,
Сиял на лике Сына и с любовью ко всему,
Безмерной милостью и состраданием озаренным,
Так, изливая чувства, обратился он к Нему.

Отец! Поистине, исполнен милосердия вовек
В словах, где приговор последний заключен,
И изволением твоим безвинный Человек,
Теперь твоею высшей милостью прощен;
За это будешь ты превознесенным высоко,
Хвалою вечной и Землей и Небесами;
Прославленным бессчетными устами,
В священных песнопениях у Трона своего!
Ведь не пропасть любимому творенью;
Твой младший Сын, и даже пусть уйдет в небытие,
Но если безрассудство вторит преступленью,
Как разграничить хитрость с недомыслием его?
Настолько будучи далеким от тебя,
Таким далеким, о Отец, творением любимым,
Того, кто сам все вещи создал для себя,
И сам же этого всего Судьей непогрешимым.
Иль можно ль допустить, чтоб Супостат
Возобладал над ним и все тебе расстроил,
Чтоб благость высшую увлек с собою в Ад
И злым намереньем он свое мщение устроил?
Захочешь ли ты этого, хотя за это его ждет
Еще печальнее судьба, но даже если с ней,
Что если в Ад он человеческое племя увлечет
И развратит его там гордостью своей?
Иль что, теперь из злобной прихоти его,
Свое творение отменив, ты уничтожишь,
Что создавал для своей славы? Без него,
Чем ты величие и благость преумножишь?
А в слабости впадут в кощунственное зло.

Мой Сын! Души моей сердечная отрада —
Всесильный Демиург ему в ответ —
Мое единственное слово, моя радость,
В ком скрыта моя сила, мудрость, и мой свет,
Что было сказано тобою — мыслью моей,
И моей цели вечной ты изрек предначертанье;
Кто хочет, тот спасется волею своей,
Иль к милости единственным воззванием;
Восстановлю утраченные силу ему вновь,
Что пожраны грехом его коварным,
И укрепив собою обновлю его я кровь,
Чтобы с Врагом боролся он на равных.
Пусть знает он моим восстановлением,
Как был он хрупок от падения своего,
И что лишь мне обязан он своим спасением
И никому кроме меня, нет больше никого.
Из тех избранников одних я милостью свой,
Отмечу над другими; таково мое решенье;
Другие часто будут слышать голос мой,
Напоминая им о бывших прегрешеньях,
Смягчить их раздраженное взывая божество,
Которым то и дело помыкали отрицаньем,
Покамест не иссякло милосердие его,
К их восхождению настойчивым призванием.
Так буду я освобождать их чувства и умы
Что омрачившись тьмою были скрыты;
Сердца их каменные будут смягчены,
Для покаяния, смиренья и молитвы.
И без притворства к устремленью тому,
Не буду глух, не будет око мое слепо;
Меж нами Совесть я посредником вселю
Судьею — к руководству их ответа.
Кто будет слушать, им откроется затем
Дорога к свету в ослепительном свеченье,
Того огня уже неугасимого ни чем,
И кто достигнет обретет свое спасенье.
Но тот кто посмеется над терпением моим,
Не будет знать моей пощады и прощенья,
Но больше очерствев, слепому быть слепым;
Тот сам отвергнет всё своим пренебреженьем.
Обречены к паденью большему во тьме,
Никто им не укажет путь из бездны,
И спотыкаясь в этой гибельной тюрьме,
Все их усилия будут бесполезны —
И кроме этих, все благоволением моим.

Но первым быть не каждому средь всех;
В непослушании человек грешит на веру;
Небесному господству причиняя вред;
Теряет всё кто подменяет его меру.
Не зная чем свое загладить Воровство,
Все посвящается священному крушенью,
Тогда исчезнуть должен и потомство все его —
Нельзя предать непогрешимое сомненью;
Пока желанье не изъявит кто другой,
Себя представить жертвой добровольной,
За смерть оплатою. Скажите, кто собой,
Среди Небесных Сил любовью безусловной?
И кто из вас теперь захочет смертным быть,
Во искупление людского преступленья,
И средь бесчинства справедливость уявить,
И кто на небесах способен к снисхожденью,
В самозабвенье милость проявить?

Но тишина, все Ангельские Силы сами по себе,
В безмолвье погрузив небесную обитель;
Ударом смертоносным по своей же голове,
Отнюдь не пожелал Заступник и Проситель;
Среди бездонной пропасти сомненья,
Никто не хочет подставляться за него,
И человечество теперь лишенное спасенья,
На Смерть и вечный Ад обречено.
Но Сын, в ком вся любовь и полнота его творенья,
Вновь ходатайствует во имя искупленья.

Отец! Уже изрек ты свое слово; Человек,
Теперь везде твоим благоволением;
Для твоей милости преград здесь больше нет,
И вестники твои мгновенным устремленьем,
Путем кротчайшим облетают эту твердь.
В твоих твореньях всюду их обитель,
Непрошены, нежданы и молитва не нужна;
А что же человек, творец и исполнитель,
Ей быть подмогой должен, но ослеп он от греха.
И чем же возместит он разорение свое,
Погрязший грешник, что он может знать?
Узри же ты меня во искупление его —
За жизнь его свою я жизнь готов отдать!
Пусть на меня тогда падет твой ярый гнев;
Я откажусь от вечной славы, что с тобою,
Делю я; пусть весь яд и смертный грех
Испью до дна, чтоб общею судьбою,
С ним вместе плотской смертью умереть,
И пусть всю ненависть и злобу наша смерть,
Обрушит на меня своей неистовой рукою.
Не долго быть мне пленником слепым,
И вскоре царства мрака притяженье
Преодолею я; покуда пламенем твоим,
Искрой бессмертной вечное творенье,
С тобою неделим живу всегда в тебе;
И пусть во власти смерти будет тленье,
Но в остальном один и тот же я везде.
Когда же долг уплачен будет весь сполна,
Своей гробницы жертвой мне не быть;
Чтоб с тленом не погибла чистая душа
Я своего Губителя восстану покорить,
Что злобным баловнем сговорчивой добычи;
И раною смертельной смерть уязвлена,
Склониться предо мной поверженною дичью,
И будет в прахе пресмыкаться, жала лишена.
И Ад плененным через все пространство,
Приволоку с Триумфом громким я с собой,
И все Владыки Тьмы во всем своем убранстве,
Закованы в цепях предстанут пред тобой.
И этим зрелищем ты будешь счастлив вновь,
Как смертный тлен с души освобожденной,
Твой сын единый сбросит, и Врагов,
Всех похоронит твоей властью возрожденный.
И вместе с Сонмом новым избавленьем,
Вернусь на Небо я, чтоб рядом с тобой встать,
И Лик твой тихим счастьем примиренья,
По руку правую твою я буду созерцать.
В присутствии исчезнет злоба разобщенья,
И совершенной Радости исполнено творенье.

Так завершив слова, но вслед их обращенью,
Беззвучно продолжал их молвить в тишине,
С сочувствием к земному, смертному творенью,
И повиновением безусловным Отчей стороне;
Себя свободной жертвой счастлив предложить
И этим вечного Отца исполнить изволенье,
И Небо в изумление, не зная чему быть,
Постигнуть речь его и цель, в недоуменье,
Но тут Всесильный снова начал говорить;

О Ты, единственный, кто между Небом и Землей,
Под вечным гнетом угрожающего гнева,
К смиренью и порядку призываешь род людской,
Прекрасно зная, как люблю я все творенья!
И хоть и создан был последним человек,
Тебя ради него от сердца отрываю,
Чтобы не пропал он в безднах своих бед
И хоть и знаю, что надолго потеряю.
Ведь ты один, кто его в силах искупить,
С земной природой слившись сущностью своей,
Среди людей вполне способен уявить,
Во всем великолепии, из плоти и костей;
Когда наступит время, явишься ты вновь,
Найдя от чистой Девы дивное рожденье,
И под главой Адама обновишь его ты кровь,
Блистая в своем новом воплощенье.
Как в нем находят смерть, так пусть в тебе,
Его же основаньем, следующим рожденьем,
Спасутся возвратившись к новой жизни все,
Кому положено, твоим благоволеньем.
Ложатся на Сынов все преступления Его,
И лишь заслугою твоей тот сможет оправдаться,
Кто отрешившись от нечестья своего,
И в благочестие не будет возвышаться.
И слившись с сущностью возвышенного света,
Они найдут другую жизнь и правдою Твоей,
Погасит Человек все прегрешенья Человека,
И взвешен, смерти преданным своей,
Чтоб восстать из мертвых, мертвых воскресить,
Всех, кого жизнь твоя способна искупить.
Так побеждает дьявольскую ненависть Любовь,
В когтях, во власти цепкой смерти умирая,
Столь дорогой ценой восполнит она вновь,
Что так легко губила злоба, не осознавая;
И так же губит по сей день, не помня ничего,
Всех тех, кто отвергал благоволение его.
И нисхожденьем к человеку до его несовершенства,
Не станешь меньше своего ты естества;
Ты у Престола, в славе высшего блаженства,
Вкушаешь равным блага Божества;
Бросаешь все, чтобы в конечном разоренье
Мир не погряз и не погиб, и был спасен,
И найденным заслугой большей чем рожденье,
Гораздо более Велик ты в приношении таком.
Любовь твоя превыше твоей Славы,
И в поругании превознесен,ты будешь все равно,
Затем, что Трону был назначен изначально
К нему своё все устремляя естество.
И здесь, вновь обретенным воплощеньем,
Ты будешь царствовать как Бог и Человек,
Сын человека — Божее творенье,
Вселенский Царь, помазан на свой Век.
Прими свои заслуги, вечно царствуй,
И я тебе вверяю Силу всю свою,
И все Господства, Власти и Начальства,
Под Высшее твое Начало отдаю.
И преклонится пред тобою всякое колено,
На Небе, на Земле и под Землей в Аду;
Когда сойдешь с Небес во славе совершенной,
Архангелы всех призовут к суровому Суду;
Тот час со всех сторон дыханием ветров,
Живые все и мертвецы ушедших поколений,
От векового сна проснувшись поспешат на зов,
На общее судилище узнать его решенья.
Среди твоих святых ты призовешь к ответу всех,
Людей и Ангелов, и тяжестью греха,
Часть их погрузятся на дно, отяжелев,
И Ад в числе своем сомкнется на века.
Мир, между тем, разрушенный огнем,
Из пепла новым кругом возродиться из двоих,
Землей и Небом, где заслугой каждый в нем,
Восполнит все потери в горестях своих.
Где все увидят золотые свои дни,
И плодотворные дела и радость жизни новой,
И будут наслаждаться благами любви,
И правдою, ни чем не омраченной.
Тогда отложишь царский Скипетр совсем;
Нужды не будет в нем, повсюду пребывая,
Во всем Превышний — будет уже всем;
Так славьте Боги вы того кто все претерпевает,
Во имя исполнения завершающего дня,
И чтите Сына моего как чтите вы меня.

Едва лишь Всемогущий произнес свои слова,
Как Ангельские сонмы из глубин Веков,
В своем числе несметном без числа,
Провозгласили громко отпущение грехов,
Осанну разливая в нескончаемом пространстве;
Почтительным поклоном оба Трона одарив,
В звучаньем радости проникнулась все Царство
Венцы с благоговении бросая к основаньям их.
Сплетенные из Злата с Амарантом в новом свете —
Цветком бессмертным, что до смертного греха,
Под Древом Жизни мирно цвел в Эдеме,
Но был в непослушанье возвращен на Небеса.
Где он собой Источник Жизни осеняя,
Среди небес, чрез Елисейские поля,
В потоке Солнечном рекою протекает,
Блаженством райский Цвет превознося.
Лучами никогда не неувядающих гирлянд,
Сплетают Духи кудри лучезарные свои,
Подобно Морю Яшмы, мостовою между Врат,
В улыбках Роз Небесных по незримому пути.
Затем, увенчаны, берут златые Арфы в руки,
Подвешены подобные колчанам с их боков,
И льют из Сфер Небесных сладостные звуки,
Всех приводя в неописуемый восторг —
Предвестники священных песнопений
В чарующих симфониях, не молчит никто,
И в их созвучии исчезают все сомненья,
Где Небеса в согласии всех и никого.

Тебя, Отец они всех прежде воспевали, —
Бессмертный, Бесконечный, Вечный Царь всему!
Тебя, Источник света и Творец всей твари,
На Троне неприступном, ты не видим никому,
Среди лучей своих сияющих, но даже,
Когда лишь пробивает толщу туч их блеск,
Что Храм скрывают твой, на страже,
Ты все рано нам кажешь край своих одежд,
От их сияния чрезмерного темнее ночи —
И Небеса ослеплены, что Серафимы не дерзнут,
К тебе приблизиться, не скрыв крылами очи,
Чтобы потом воспеть в Творенье твоих рук;
Тобою Сына порожденного Подобием Небесным,
Чьей образ ясный, без изъянов, видим всем,
В ком блеск Отца сияет безызвестным,
В Тебе запечатленным, но сокрытым от о всех.
Печатью его Славы в бесконечной полноте,
С тобою слившись Духом необъятным уявил,
Свое Величье — пребывает все в Тебе,
Все Силы Он твоей рукою сотворил.
Твоею же рукой тщеславные Господства,
Низвергнуты; когда Его тяжелою Грозою,
Что вручена по праву первородства,
На колеснице мчался пламенной стрелой,
В небесном Основанье потрясая Вечность,
Воинствующих Ангелов расстраивая строй;
Погоню отложив, встречал ты шум приветствий,
Где Сын с Отцом единый славился тобой.
Ты тот, кто мщением суровым именем Его;
Не Человека, но Врагов грозой свирепой,
Чей злобой терпит Он падение свое,
Но милостью Отца, средь Рокового Света,
Твое Он не оставит на погибель Существо;
Но больше все склонясь к сожаленью,
Смягчит Он гнев, ту Распрю завершить,
Где справедливость вопреки прощенью,
Себя не могут друг от друга отличить,
На твоем Лике, не смотря на благодать,
Где за тобою Он сокрытым предлагает,
Вторым, готовый себя гибели предать,
За преступление, которого не знает.
О беспримерная любовь, доступная Богам!
Хвала тебе Сын Бога и спаситель человека!
Да будут Именем твоим все песни, где воздам,
Тебе я все, в лучах сияющего света,
И не забудет Лира вам воздать все похвалы,
Тебе с твоим Отцом, с кем неразделен ты.

Так в Небесах они средь звездных Сфер,
Счастливые часы в священных песнопеньях,
Проводят в радости. Противник, между тем,
Достиг приделов Глобуса, и темные Владенья —
Уже в пространстве уявили для него,
Свой внешний контур Мира, что достался,
Где средь ближайших Сфер, явление свое,
Он уместил, а Хаос с Тьмою позади остался,
Уже не в силах дотянуться до Него.
Ступившим Он идет; что издали невнятным,
Ему казалось тенью призрачной, пред ним,
Теперь раскинулось пространством необъятным —
Неясным, темным, диким и пустым;
И под густою пеленою сумрачной ночи,
Среди бушующих Стихий и вихрей леденящих,
Не разглядеть на небе ни одной звезды,
Лишь в далеке под завыванье бурь кричащих,
В стене Небесной пробивался тусклый свет,
Эфирным отблеском; в стремленье непреклонном
Туда спешит Противник скрыться от всех бед,
Желая погулять на поле том просторным.
Как коршун вскормлен средь Имауса вершин,
Чьи снежные хребты кочующим Татарам,
Путь преграждают, так крылом своим прямым,
От скудных мест подальше, где насытит себя даром,
Ягненком или мясом маленьких козлят,
Те что в верховьях Ганга и Гидаспа на лугах,
Но Сериканские равнины пищи не сулят;
Там где китаец быстрый на надутых парусах,
Свою тележку гонит. Так в том бурном море,
Пустыни той, блуждая одиноко здесь и там,
Выискивал добычу Враг в бескрайнем поле;
Но бесполезно все, еще никто здесь не бывал —
Ни мертвых, ни живых, ни одного создания,
Но всей тщетой, грехом и праздностью земли,
Дела напрасные и суетность с тщеславием,
Сюда слетались словно атмосферные пары;
А так же все, кто на бессмысленных вещах,
Питал надежду свою славой и молвой,
На счастье вечное и преходящий прах,
И на бессмертие в этой жизни иль другой.
Кто шел к земному счастью или был вознагражден,
То предрассудок давний, плод слепого рвенья;
Лишь за людской хвалой в погоне часто побежден,
Взамен лишь ждет отплата иль возмездие.
Здесь все незавершенные творения природы,
Что прерваны, нелепы, злы, во избежание тупика,
С землею смешаны, несут сюда их воды,
Чтоб здесь пробыть и раствориться навсегда.
Не почивать с Луною как всегда мечталось;
Обитель для святых скорее те сребристые Луга,
Иль Духов средних, как бы это сталось —
Людей, но ангельского нрава существа.
Здесь рождены Сыны и Дочери Земли,
Союзов беззаконных всех Гигантов Древних,
Тех незапамятных времен, что вместе принесли
Багаж деяний замечательных и вредных,
Затем прославленных в преданьях старины;
Те первые строители, что на земле Сеннаарской,
Воздвигли башню Вавилона, размешав все языки,
И от тщеславия, в намерениях гигантских,
К неразберихе большей также б строили они.
Иные же, как Эмпедокл, в одиночку,
Подобные встречались в разных временах,
Тот кто при жизни разрешил себе бессрочно,
Стать Богом, ввергнув в жерло Этны прах.
Или Клеомброт, что в море бросился узнать,
Платоновский Элизиум, но было б слишком долго,
Зародышей безумных всех перечислять;
Отшельников и Идиотов, сколь их было много,
В одеждах Белых, Черных, Серых, мне не знать,
С их мишурой и четками; Здесь бродят Пилигримы,
Что на Голгофе собственной хотели отыскать
Того, на Небе; и те кто в рясы при смерти рядили,
Чтобы у Врат небесных не могли им отказать,
Доминиканца или Францисканца в одеянье;
Все те же семь планет и неподвижная Звезда,
Хрустальной Сферы стрелки вечное качанье;
В малейшем дуновенье трепет, где теперь она?
У Врат небесных Петр их с ключами ждет;
И вот уж у подножья лестницы Небесной,
Почуяли ступни прикосновения их ног,
Но нет, качнулся крест, и ветер дует встречный,
Пути сокрытого от глаз, с обеих берегов;
Опять всех сносит в столкновение извечном,
На десять тысяч стадий вниз под старый кров,
Обратно, в пустоту безбрежного пространства;
Коварный хитрый, ветер, видели бы вы,
Кружится он срывая все убранства —
Их письма, четки, рясы, капюшоны, клобуки,
Буллы и мощи, индульгенции, прошенья,
Все это крутится, взвиваясь в вихре унося,
Назад к Земле, туда где их рожденье,
В чистилище, где забывают все и вся.
С тех пор известно это место Раем Дураков,
Когда то мало было тех, кто этого не знал,
Теперь он стал безлюден и нехожим для умов;
На этот темный Шар Враг на пути своем напал,
И там блуждал пока неясный проблеск света,
Земли и тех Небес с обратной стороны,
Не стал вниманье привлекать заметно;
Теперь туда он направляет спешные шаги.
Тут замечает вдалеке высокое строенье,
Восходит до стены Небесной, до конца,
Ступеней превосходных дивное виденье,
И на верху Портал великолепного Дворца.
Фасад украшенный алмазами и золотом везде;
Восточными камнями залиты Врата;
Таких строений не бывало и не будет на Земле,
И никакая кисть изобразить бы не смогла.
Подобна лестница, той что Иаков зрел во сне,
Близ поля Лузы, когда с Неба во всей Славе,
Спускались сонмы Ангелов блистающих к земле,
Когда в Харран бежал он от Исава.
Воскликнул пробудившись он, Небесные врата!
И каждая ступень на ней имела тайное значенье,
Но видимой для глаз она была там не всегда,
Порой незримо укрываясь в небесах от зренья.
Под нею морем яшмы и блестящих жемчугов,
В его потоках плавных Души избранных стекались,
И покидали Землю избавляясь от оков,
Подхваченные Ангелами, иль сами умудрялись,
На Колесницах пламенных своих восхищены,
Несли их огненные Кони над поверхностью воды.
Теперь та лестница соединяла берега,
До низа самого; то ль легкостью подъема,
Теперь подвигнуть иль прельстить Врага,
То ль вызвать в нем печаль немым укором,
Его изгнанием от Врат небесных на Века.
Где снизу открывалась изумленным взорам,
Блаженные приделы страждущей Земле,
И путь лежал просторным коридором,
Гораздо большим, чем когда то на Горе
Сионской, то что вел к земле Обетованной,
Хотя и он обширен был весьма,
Что простирался выше выходом пространным,
К Престолу вечного, незримого Отца;
Туда где Ангелы Его несли все указанья,
Повсюду разнося счастливым племенам,
А Он, тем временем, очами полными вниманья
Их ожидал близ Паниаса у истока Иордан,
И до Версавии, там где земля Святая,
Меж берегов Аравии с Египетской землей;
Таким казался переход к пределам Рая,
Ко Тьме привязан океанскою волной.
Так Сатана на лестницу Златую ту взошел
На нижнюю ступень, к вратам невидимого Здания,
Что открывается ему, взирает он на все,
С премногим восхищеньем от величья Мирозданья.
Так двигаясь чрез дебри и ухабы в тьме ночной,
Разведчик пробирается с угрозою для жизни,
К своей вершине, и взобравшись с утренней зарей,
Нежданно видит земли, расцветающие нивы,
Или огромный город сказочной страны,
С блистающими шпилями и башнями, в сиянье,
Слепящей позолоты первых солнечных лучей;
Так Дух Враждебный этим созерцаньем,
Был поражен, хотя и Небо прошлых дней,
Тревожило еще живым напоминаньем,
Его средь этих бесконечных пропастей;
И вот, в виденьях тех премного изумлен,
Не красотой, но завистью охвачен теперь он.
С вершины обнимая сферу тех пространств,
Над круглым сводом высоко противник созерцает,
И все сокрытое от глаз в тени его убранств,
Под кров свой собственный незримо увлекает.
С Востока к Западу, до тех далеких Звезд,
За горизонт Атлантики, где поселилась Андромеда,
Вновь продвигаться он без устали готов,
В движение, которое не ведает придела.
Затем от Полюса до Полюса другого,
Обозревает свой он отвоеванный просвет,
И к первым сферам тех миров стремиться снова,
Без промедлений, на уявленый в нем Свет.
В потоках чистого, холодного Эфира,
Кружит легко он от Звезды сияющей к другой —
Светил, что освещают все пределы Мира,
Что кажут путь ему кратчайший и прямой,
Рукой незримой к тем желанным островам,
Сравнимыми ни с чем, и никогда;
Или к сравнению разве Гесперийским тем садам,
Что c незапамятных времен прославили себя.
Своею красотой; поля, цветущие долины
Счастливых трижды дивных островов,
Кто населяет вас теперь, недостижимы;
Кто те счастливцы, что нашли у вас свой кров?
И золотое Солнце в вечной славе всех Небес,
В свое владенье непрестанно увлекает;
Его влиянием и силой поглощенной весь,
Туда свои Он очи неизменно устремляет.
То вверх, то вниз, то к центру то от центра
Пространство то не обозреть и не понять;
В великом том Светиле где источник света,
В ком Звезды все, не в силах рассказать,
От его Царственного Ока в отдаленье,
В ком без остатка все заключено —
Они лишь тень в своем круговращенье,
И все Созвездия в услуженье у Него.
Так льются числа в Звездном танце том,
Вкруг Солнца одного, Годов и Месяцев и Дней;
Его полярностью и в направление одном,
Вдоль притяжения отброшенных лучей.
И всю Вселенную незримой силой оживляя,
Они питают все что есть, доступные всему,
От всех поверхностей до крайних глубей Океана,
Так дивно открывалось с этой точки все ему.
Теперь на ней остановился Враг и может Он,
Здесь первым этот яркий Мир обозревает,
Под Солнцем Солнц других, который Астроном,
В своей трубе еще не видел и не знает.
Поистине, нашел он превосходным место то,
Вне всякого сравненья ни с чем – ни на Земле,
Ни в камне, ни в металле, и ни что либо еще,
Но яркий свет огнем сиял повсюду и везде.
Подобно раскаленному металлу,
Что частью Золотом казалось, частью Серебром;
Иль если уподобить дорогому камню,
То Хризолит или Топаз с Рубиновым огнем,
Во всех двенадцати цветах наперсника Аарона;
Иль, если с камнем сравнивать, то может быть еще,
С тем, что Философы искали зря, но очень долго,
Хотя в своем Искусстве и нащупали его,
Связав Крылатого Гермеса силой мысли,
И заманив Протея в перегонный куб,
Из Моря древнего, и в форме его чистой,
Во всем многообразии представили на суд.
Что ж удивительного, если эти все поля,
В своем дыханье чистом тому Камню подражают,
То что Философы искали может и не зря;
Что жидким золотом здесь реки вытекают,
Одним касаньем растворяя все и вся,
Могучею Алхимией центрального Светила;
Что так от нас недостижимо далеко,
И столько ценного приносит в тьму земного Мира,
И насмехаясь надо всеми, производит все,
Из самых ярких красок редкой красоты?
Здесь все явленья и причины в новом свете;
Неослепленными глазами, вдоль всей той земли,
Обозревает Сатана и видит все секреты —
Не тени, но сиянье солнечных лучей;
Когда восходит Солнце над Экватором в зените,
Бьют прямо вниз они, нет места для теней
И в том эфире чистом, в настоящем виде,
Всем позволяется увидеть облики вещей.
Где вскоре перед ним в убранстве славном,
Явился Ангел тот, что некогда предстал,
Как и ему, на Солнце, перед Иоанном;
Сокрытым частью, но не меньше он блистал,
В лучах сияющего солнца; золотой тиарой,
Глава украшена, холодные глаза,
На плечи кудри золотые падали волнами,
И воздух рассекался взмахами крыла.
Казалось озабочен важным порученьем,
Но погруженный в мысли, беспристрастный взгляд,
Врагу представил самому в его явленье,
Все оценить в его глазах и прочитать.
И с ангелом той встречею нежданной,
Был счастлив Сатана найти проводника;
Желает он, чтоб он полет его случайный,
Направил в Рай, в счастливые места,
Где обитает Человек, и все его ответы,
И странствия его среди безвестных областей,
Тогда должны закончиться на этом,
Но где пробудятся проклятья наши все.
Но прежде вид переменив, желает он другим,
Предстать, во избежание затруднения и риска;
И вот порядка младшего он юный Херувим,
Сияет на лице его прелестная улыбка.
В Движениях изящество и в образе другом,
Все выдавало в нем великолепием небесным;
Так он в притворстве был искусен и силен,
Скрывая сущность под личиной лестной.
Спирали вьющихся волос из под Венца,
Спадают на его ланиты, в блеске золотом,
Сверкают крылья и сливаются в цвета
И для дороги спешной в одеянии простом,
И посох в Серебре для поступи пристойной;
Не долго там он незамеченным ходил;
Пред ним там вскоре светлый Ангел уявленный,
Приблизился вплотную и назвался Уриил —
Один из тех семи, что возле Божьего Престола,
Приказы к исполненью ждут; его Глаза —
С Небес и до Земли под властью его Взора,
Подчинены Его веленьям и суша и вода;
Повсюду он доносит Его волю к исполненью;
Тут Сатана, приветствуя, ответил с обращеньем.

«О Уриил, один из наивысших тех семи,
Что блещут в Славе возле Божьего Престола,
Ты первый истинный посланец воли и судьбы
И настоящий толкователь Его слова;
Ты верно здесь с высоким порученьем,
И честью стать его Глазами, осмотреть
Теперь здесь новый круг творенья;
О, как же мне с тобой хотелось бы узреть,
Все те непостижимые и дивные явленья;
Но главное, теперь, что Человеку суждено,
Того, в ком весь восторг и восхищенье
И пребывает все благоволение Его.
Тот для кого назначил все Он в свете новом;
Из за него теперь перед тобою я стою,
Покинув всех, в скитанье одиноком,
Тебя нашел я здесь, хотя не думал что найду.
Поведай же, о наивысший из Серафов,
Где Человек средь этих ярких Сфер;
Иль может среди всех их вместе взятых,
Все для него лишь одного они теперь.
Где мне найти его, чтобы открыто или втайне,
Мог восхититься тем, кому дарованы Миры,
Творцом Всевышним в обладание,
Среди пространств необозримой красоты.
И на кого излита милость в плоти тленной;
В ком Оба заключают все, и жизнь и смерть,
Чтобы восславили мы в нем творца Вселенной,
Кто чтобы жизнь иметь стремиться умереть.
Кто справедливо всех Восставших в Бездну,
Изгнал, и чтоб свои потери возместить,
Он Расу новую Людей во тьме безвестной
Создал, чтобы могли получше послужить;
Пути его мудры, что есть, тому и быть!»

Так лицемер приноровился ему врать,
Не узнанный под Ангельской личиной;
Покуда лицемерие с фальшью распознать,
Ни Ангелу, ни Человеку не под силу.
Единственный из всех пороков, что незрим,
От всех расхаживая скрытно, не считая Бога;
На Небе, на Земле он снисходителен и мил,
Но бьет всегда он в цель и очень больно.
И даже если разум бдительный не спит,
Там где не видно зла, там нету и сомненья;
Наивность с простодушием молчит,
А доброта внимать не хочет подозренью.
По этой же причине был обманут Уриил;
Хотя и с проницательнейшим зреньем,
Сам Регент Солнца осторожность позабыл;
Лгуну, чистосердечно, в том недоуменье,
Так отвечал Он; «Ангел благородный,
В своем желанье ты стремишься распознать,
Великие творенья Бога и Природы;
Нет порицанья раз его ты прославлять
Желаешь в них, и более, достойно похвалы
Твое стремленье, раз небесную Обитель
Оставил и один свой путь предпринял ты,
Чтобы узреть воочью то, что Небожитель,
На Небесах лишь по наслышке может знать,
Вполне не в силах ни постичь ни осознать.
Поистине прекрасны все создания его;
И не изгладит память те отрадные виденья,
В чем восхищение достойнее всего;
Их не исчислит ум, и недоступен постиженью,
Тот бесконечный разум, что их к жизни произвел,
И о то всех упрятал глубоко причины все;
Я видел это, когда в Слове Он своем
Все формы для миров, в первичном веществе,
Он извлекал согласно с планом построенья;
Как своей Волей первозданное смешение,
Во множестве бескрайнем том он обуздал,
И подчинив закону своему, сформировал.
Вторым своим приказом он развеял ночь;
Свет воссиял и в том столпотворенье,
Он свой порядок уявил и тьма бежала прочь,
Не в силах совладать с его веленьем;
Немедленно во все четыре части света
Стихии поспешили все занять свои места,
Размеренные с этого момента —
Часть тяжелее как Земля или Вода,
Другие легче как Огонь иль Воздух,
И лишь Эфир всех легче взмыл на Небеса,
И скатываясь в Сферы превратился в Звезды;
Какими ты увидел их в своих движеньях;
В их бесконечных формах никогда не уловить,
Круговорот бесчисленных вселенных,
Где курс намеченный нельзя переменить.
Взгляни на Глобус тот внизу, что ближе всех,
Ты видешь отраженный свет, что мнится сферой;
В тех землях расположен новый Человек —
В том свете День его, ну а другая Полусфера,
Под властью Ночи, что соседствует с Луной
(Изнанкою Звезды прекрасной, хоть и тенью),
Ее сподручницей (что, впрочем, и с другой);
Она Раз в месяц круг свершает к обновленью,
Вбирая свет по самой середине тех Небес,
И в лике тройственным его на Землю изливает,
В ее пустоты, принося с собою весть,
Но Ночь под своей властью также оставляет.
В том месте, что я указал, и должен отыскать,
Обитель Адама, Блаженный его Рай;
Те тени лишь завеса, ты не сможешь потерять,
Туда свой путь, а мне пора уже, прощай.

И Ангел дальше путь продолжил, Сатана,
Склонился низко перед ним в дань уваженья,
Как это требуют, пред высшим Духом, Небеса,
Чинам всем низшим отдавать свое почтенье.
Затем от Солнца устремился вниз, туда,
С надеждою, что станут те места ему доступны,
Да так что в кольцами свернулись облака,
Круги рисуя средь пространств воздушных.
Несется он чрез все ухабы и стремнины,
Пока горы Нифат не достигает он вершины.

Paradise Lost, BOOK 4, John Milton

Сатана близ Эдема, рядом с местом, где он должен осуществить свое дерзкое предприятие против Бога и Человека, которое после многочисленных сомнений он взвалил на собственные плечи. Им обуревают приступы зависти, душевного волнения, отчаянья и страха, но в конце концов он утверждается в своем злобном намерении и направляется прямо к Раю. Далее следует описание и обстановка Райского Сада; минуя все заграждения, Сатана превратившись в морского ворона, укрывается среди ветвей Древа Жизни — самого высокого дерева в саду, чтобы получше осмотреться вокруг. Освоившись там, Сатана впервые видит Адама и Еву, чьи совершенные формы вызывают в нем чувство глубокого восхищения, однако их состояние счастья и безмятежности не изменяет его решимости устроить им падение. Подслушав их разговор, он узнает, что им запрещено вкушать от Древа Познания под страхом Смерти. На этом он и строит свой план искушения, с целью соблазнить и подвигнуть приступить границы дозволенного. Он оставляет их на некоторое время с желанием побольше разузнать об их состоянии. Тем временем Уриил, снизойдя на солнечном луче, предупреждает Гавриила, в чьи обязанности входит охрана Райских врат, что некий злой дух бежал из бездны и в полдень, пролетев через его Сферу под видом доброго Ангела, направился к приделам Рая, но своими хаотичными и беспорядочными действиями выдал себя на горе. Гавриил обещает его найти до первых лучей Солнца. Наступила ночь. Адам и Ева собираются отдыхать; описание их жилища; их вечерняя молитва. Гавриил выступает со своим отрядом на обход райских границ и посылает к шалашу Адама и Евы двух сильных Ангелов для их охраны, чтобы Злой дух не повредил им во время сна, где они застают его над ухом Евы, искушающим ее. Они его хватают и ведут к Гавриилу, где он устраивает ему допрос, но в ответ получает лишь насмешку и пренебрежение, в то же время подготавливаясь к побегу и получив знак с Небес, убегает из Рая.

За голос тот, что упреждал пророка,
Кто зрел в виденье Апокалипсис, с Небес
Ему вещавшим в дни былые громко,
Когда Дракон второй попыткой влез,
Людскому роду отплатить их мерой —
Увы, напастью тяжкой жителям Земли!
Что и сейчас, ведь не пустою Верой
Извещены с времен далеких Праотцы,
О том пришествии сокрытого Врага;
Избегли б сети смертные сомненья,
И первым в злобе распаленный Сатана
Тогда б не снизошел для искушенья,
Пред Обличителем всего людского зла.
Ради чего невинное и слабое созданье,
Губить и разорять готов он вновь и вновь
И обрекать его на бездну мирозданья,
Повержен в битве, от которой стынет кровь.
Но даже и в Аду в безрадостным плененье,
Неустрашим и смел, хотя и не совсем,
Стеснен и скован он в своем значенье,
Без поводов гордиться хоть бы чем,
Но снова дерзкую попытку к возрожденью
Предпринимает; все кипит и рвется вон,
Как в паровом котле, он близок к восхожденью,
Чтоб отскочить туда откуда он пришел;
Сомненье, боязнь и ужас отвращенья
Тревожат мысли; Ад внутри, горит душа,
Пред ним и всюду сеет в нем смятение,
И ни на шаг не отступают никуда.
Теперь тоску в нем будет осознанье,
И память пробудившись с ног желая сбить,
Со всех сторон несет воспоминанья,
Кем был, кем стал, что может хуже быть.
Дела худые большей мукой угрожают;
То в сторону Эдема теперь смотрит и грустит,
То на полуденное Солнце взор свой устремляет
И после долгих дум со вздохом говорит;

О ты, в превосходящей Славе всех Небес,
На нас ты смотришь неприступным Богом;
В ком Солнца все и Мир твой новый весь,
Сиянье Звезд всех затмевая своим Оком;
К тебе взываю я, и не врагом кого ты видел,
Но вновь свое ты имя приобщи к себе,
Чтоб мог тебе поведать как возненавидел
Твои лучи, что память вызвали во мне,
О том, на что я променял былое состоянье;
Как был однажды счастлив средь твоих я Сфер
И каково мне было в том скитанье
Все это знать под гнетом тяжких атмосфер,
Пока Господством в худшем Честолюбье
Я был низвергнут, приграв свою Войну
И был я обречен на большее безумье,
Свои владенья уступив Небесному Царю.
И для чего?! Не заслужил такого он ответа,
В ком создан я, кем и являюсь я теперь;
Так Ангел Лика снизошел теперь для света,
Да и кому ж тогда указывать на дверь,
В его служении тяжком? И ужели похвалы
Не заслужил Он, наименьшее чем можно
Воздать за снисхождение любезное всему
И отплатить признательностью должной
За то что отдает, что причитается ему?
При том, все благо это обернулось злом,
Досадным помыслом навеяно доколе;
Казалось так был высоко я вознесен,
Что отказался подчинятся его Воле;
Еще бы шаг один и стал бы наивысшим
И необъятный долг в мгновенье мог забыть
И благодарность моя стала бы излишней,
За что плачу теперь и все еще платить.
Так что ж в своем забвении мог я понимать?
То что учтивый Ум не чем обладает;
Что все чем он владеет призван отдавать
И от того он изначально и страдает,
Что долг назначенный не хочет исполнять?
Так в чем же суть? О, если б только меньшим
Рукоположен Ангелом я был на свой удел,
Тогда б счастливым был и безмятежным,
И в замыслах безмерных притязаний не имел.
Но почему же? Раз не Он, тогда б другой
Мог поглощён я быть, гораздо меньшей Силой,
И под другим Господством Опыт свой,
Пусть и к соблазнам непоколебимый,
Ни изнутри и не снаружи я бы не познал.
Когда ты Волей безраздельной Силу изъявлял?
Тогда ни что и никого не можешь упрекать;
Одно лишь Небо, отдает свое всем равно;
Там некому любовь распределять.
Так что ж, с проклятием этим? да не важно;
Покуда что любовь, что ненависть — одно,
И кроме бед и горестей в них нету ничего.
О проклятый глупец! ведь против его воли
Сам добровольно выбрал горестный удел.
Как это мерзко! здесь, от жалкой доли,
Мне не укрыться; и куда же мне теперь?
Повсюду боль, тоска и вечные скитанья,
Когда я сам есть Ад, и он не хочет отступать;
Закрались в Бездне пропасти отчаяния,
В любой момент меня готовые пожрать.
А если никогда Он больше не смягчиться
И каяться нет смысла, где намеренье Его
Уже нельзя переменить, и подчиниться
Теперь осталось лишь, и больше ничего?
И превосходство слова, как-то некрасиво
Средь меньших Духов, даже и грешно,
Теперь выказывать значение и Силу,
Когда я сам их соблазнил на это дно.
Пристыженным всех больше среди них,
Как обещать теперь им радость лучших дней,
При этом хвастать, то что в силах уявить
Всевышнего Отца одною волею своей?
Как все же жаль, едва ли они знают,
Какой ценою здесь тщеславие мое,
Как душу мне оно на части разрывает,
Для праздных трюков, только и всего.
Они не видят восхищаясь перед Троном,
Что чем Корона ярче видится для них,
Тем ниже падаю я в Бездну тяжким стоном,
И если выше в чём, то в бедствиях своих.
И вот и вся честолюбивая услада.
И в чем же прок мне в покаянии таком,
Коль Милостью твоей не ждет меня награда
И не вернусь в исконном в качестве своем?
И снова с мыслью высокой и свободной
Я с прежней высотой стал дружен бы тогда
И с этою жалкою покорностью притворной
Я б распрощался и забыл бы навсегда.
И от обетов, что вынашивал я с болью,
Тогда б отрекся никого не досаждать;
Покуда яростью вперемешку с пустотою,
Едва ли можно что согласовать
И мир взрастить враждой смертельной,
Что в состоянии лишь все усугубить
В паденье тяжком; раз ценою этой
Теперь лишь можно передышку получить,
Для бедствия двойного; что прекрасно знает,
Мой истязатель, посему он в эти дни,
Мне даровать успокоенье не желает,
Как впрочем я не стану унижаться до мольбы.
Надежды нет, вместо нее теперь изгнанье,
Для всех нас новым наслаждением Его,
Где новым Мир и обновленные создания,
Нет ничего теперь дороже для него.
Но если так, тогда прощай Надежда,
А вместе с ней прощай Раскаянье и Страх;
Пусть дальше восторгается невежда,
А я все благо променял на смертный прах.
Пусть Зло тогда и будет мне Добром;
И Царство, что делю с Царем Небесным
Я удержу тобой, где правим мы вдвоем;
Что ждет их, скоро все известным,
И Новый Мир и Человека его в нем.

Стал мрачен он от всех своих страстей,
От гнева трижды изменился цвет лица;
Бледнел в отчаянье, то завистью своей,
Весь облик выдавал притворного лжеца.
Покуда Дух небесный буйством настроений
Не станет омрачаться, и поняв что зря,
Наружностью спокойной сгладил возмущенье,
Изобретатель лжи и ловкого вранья.
И первый тот, кто под явлением святым
Внимал тому святому представленью,
Где Враг под ангельской личиною прикрыл
Свою умысел преступный к отомщенью;
Но не вполне искусен, все же разглядел
Его притворство Уриил и на Вершину
Последовал за ним незримым, где хотел
Воочью разглядеть в нем настоящую личину;
И впрямь, фальшивый лик не выдал в нем,
Небесный дух возвышенного рода;
В своих движениях неистовый во всем,
В нем виделась шальная и свирепая природа,
Как с самого начала и предвидел он.

Итак, почти добравшись, у границ Эдема,
Уже открыты его взору Райские поля;
Прикрыты кроной диких насаждений,
Не заглянуть, не приступить через края.
Рядами неприступными вдоль склона
Из веток и колючек плотною стеной;
Не видно света, ни единого зазора,
Средь темной поросли зловещей и густой.
Не перебраться, все забиты щели,
А выше мрачными тенями множество дерев;
Видны там Кедры, Пальмы, Пихты, Ели;
Кругом раскинулся дремучий, дикий лес.
И выше чем, тем все зловещей и мрачней,
Огромной, необъятной Сценою лесной;
Казалось средь бесчисленный ветвей
В торжественном видении, одною за одной,
Плыли картины и на самой на вершине,
Поросшая вся в зелени огромная Стена,
За нею Рай раскинулся незримой перспективой,
Недостижимым он казался для Врага;
Но столь зовущим был тот круг необозримый
Из тех деревьев с лучшими плодами на ветвях;
Цветы и Фрукты слитые в оттенки золотые,
Пестрели в ярких и насыщенных цветах;
И Солнце благосклонней их лучами согревает,
Теплее чем на радуге или вечерних облаках,
Когда Всевышний землю влагой орошает;
Столь исключительным казался тот пейзаж.
И все ясней и чище с приближением его
В Эфире становилось, в сердце пробуждая
Восторг и восхищение от нового всего,
Пусть и в тоске, его унынье прогоняя.
Теперь ветра сменившись мягким бризом,
Благоуханьями незримой той земли,
Они летят на легких крыльях сверху к низу.
Нашептывая тихо, где украдены они.
Подобно как до Капа через Мозамбик
Несут Ветра купцов в открытом океане;
Летит Норд-Ост вдоль берега от них,
Уже вперед напитан ароматами Аравии.
Их там почуяв замедляют они ход,
На много лиг не помня куда плыли,
Премного рады встретить их вперед
И старый Океан смеется вместе с ними.
Так Сатана в благоуханьях приятных
Был одурманен, не вникая кто и где
Его там увлекал в тех веяньях занятных
И кто с проклятьем ждал его к себе.
Конечно, это не были те рыбьи испаренья,
Чем юный Товий свое ложе воскурял;
Чьим духом он прогнал в Египет Асмодея,
Где после Ангел изловив его связал.

Теперь на тот крутой и дикий Холм,
Нацелен Враг бесстрашным восхожденьем;
Бредет неторопливо в мысли погружен,
И с каждым его шагом все труднее.
И Вот уж все пути от поросли густой
Отрезаны дремучим заграждением
И непонятно где, и силою какой,
Способен продвигаться восхожденьем
Здесь Человек иль даже пусть и Зверь;
Один проход открыт, но он с Востока;
Он осознал вполне все это лишь теперь,
Что пренебрег им на волне слепого рока.
В презрении ко всему, он взмыл до высоты,
Одним прыжком, легко на тех огнях,
Перескочил Вершину или Стену той Горы
И вот внутри уже стоит он на ногах.
Так Волк изголодавшийся охотлив до скота,
Обходит Пастырей и знать их не желает;
Одним рывком в загон и вот уже овца
В зубах беспомощна, безмолвно издыхает.
Или как вор задумавший ограбить богача,
Всегда уверенного в прочности замков,
Но когда поздно, выясняется что зря,
Раз лезут через окна или бреши потолков.
Так очутился наивысший средь Воров
В загоне божьем, где пасет Всевышний;
И в Церковь так порою без обиняков,
Вступают те, там где слова уже излишни.
И вот уже на Древе Жизни средь ветвей
Облек себя Морского Ворона он в перья;
То что по самой средине высотой своей
Все превосходит Райские деревья.
Но не о подлинной он жизни помышлял,
Хоть обрести ее там мог он лишь на Вере,
Но Смертью ко всему живому он дышал;
Не думал он на жизнь дающем Древе
О добродетели, но кругозором восхищен,
Пленялся лишь бескрайней перспективой,
Где для себя узрел зароком верным он
Бессмертия Зерно с опорой своей Силы.
Никто не благ, как только один Бог,
И только он один ценить добро способен;
И если б даже и хотел, едва ли кто то смог
Избегнуть лжи, особенно где склонен
В иллюзиях худших злоупотреблять.
Обзор с той высоты не мог не восхищать;
Усладой для ума открыты все дороги;
Кто б только мог подумать или знать,
Где были спрятаны сокровища Природы;
И более, венец всех Сфер Небесных на Земле,
И есть Эдем плодоносящий, что мы знали
К Востоку, дальше вглубь в той стороне
На стыке башен Лирбы, что Эллинскими Царями
Возведены и где еще задолго пребывали
Эдена славные Сыны, что в Телассаре.
Теперь на этой жизнью сдобренной земле
Гораздо более желанней Сад Господний;
На этой щедрой почве он деревья свои все
Взрастить желает благороднейшей природы —
На вид, на запах и на вкус приятней всех,
Вкруг Древа Жизни, что укрыл его ветвями,
В чьей совершенной полноте изъянов нет,
Сплошь в золоте с Небесными плодами;
И дерево Познанья, чье Добро ценою Зла,
А также Смерть, неподалеку разрасталось.
На Юг, через Эдем, текла широкая река,
Сквозным потоком, впрямь, не изгибаясь
И уходила вниз теряясь в Горней глубине
Скалистых недр; поверх ее теченья,
На той цветущей разместил Горе
Всевышний свои Райские владенья.
В ее ключах вбирая влагу для земли;
Она питает их холодными ручьями,
Чтоб Сад Эдемский вечно мог цвести
И осыпать его созревшими плодами.
Затем они соединяясь там в одно,
Спадают вниз стремительным потоком,
В бескрайнюю долину унося с собою все,
Себя изжившее и этим переходом,
Разбившись на четыре главные Реки,
Там растекается в четыре страны света,
Где ищут, восхищаясь, Царства все свои,
И Земли, те что есть и в тоже время нету,
Пловцы за жемчугом всех родов и мастей;
Какие там неважно, но важнее как и где;
Какой из них тот ключ от всех дверей,
Где тот источник в этой Синей мгле;
Среди изменчивых, трепещущих ручьев,
Где та Звезда, в какой стране далекой
И где средь тех Восточных Жемчугов,
В несметных лабиринтах пропасти глубокой
И нескончаемых иллюзий тот Нектар,
Тот, что питает все без исключенья,
Для райских всех цветов бесценный дар,
Что удостоились чудесного цветенья;
Не те, что точностью своей пленяя взоры
С Искусством и терпением растят для красоты
На клумбах выводя замысловатые узоры,
Но те что милостью Природы нам даны;
Они излиты щедро в тех долинах и Холмах;
И раннею Зарей под Солнечною сенью,
Где с первыми лучами они грелись на полях,
И там где Ночь их укрывала своей тенью,
Упрятав их от любопытных, праздных глаз.
Такой на вид казалась Райская долина,
Во всем разнообразии, одною за одной
Сменялась на глазах тысячеликая картина;
Там плакали бальзамом и душистою смолой
Деревья средь бесчисленных аллей,
Блеск чьих плодов слепил глаза на диво,
С Златою кожурой свисающих с ветвей;
И если сказка Гесперийская правдива,
То здесь сбылась она и не было вкусней
Плодов тех; между рощь вдоль склона,
Раскинулись холмы и сочной луга,
Цветущие лужайки с травкою зеленой,
Где на прокорм паслись миролюбивые стада;
Лощины влажные, Скалистые ущелья,
Цветы бесчисленных оттенков, Розы без шипов;
Казалось что Природа, ее лучшие явленья
Все собрала под свой роскошный кров.
В тени тех ниш сокрытых Гротов и Пещер
Налитые пурпуром виноградовые Лозы
Ползут и вьется вдоль прохладных стен,
Цветеньем небывалым, там где воды
Журчат по склонам в свой подземный плен
И в озеро стекаясь растворяется до дня;
Когда, увенчана Вершиной, свою тайну,
Пробудит вновь, питая Горние поля,
Укрыв их своим зеркалом кристальным
И слившись в свой безудержный Поток
Везде распространит свой ярый Ток.
И хоры птиц щебечут; свежие ветра,
Несут повсюду свое вешнее дыханье,
Цветеньем сладким обдувая рощи и луга
В созвучии с листвою в трепетанье.
Пока сплетенный с Грациями Пан
Часами кружит в диком танце унося,
Весною вечной увлечен и обуян.

И близко не сравнить те дивные долины
Что возле Энны расцветают, где Плутон
Любовью обезумел к Прозерпине
И силою умчал в подземный Дом,
Заставив бездну развернуться перед ними
И где потом Церера вняв ее мольбе,
Пошла искать ее в безвестной глубине.
Ни с рощей Дафны, ни с течением Оронта
Ни с Кастальскими Ключами, не сравнить,
С тем Раем под лучами того Солнца,
Где не прибавить, не отнять, не возбранить;
И ни Нисейский Остров опоясанный Тритоном,
Где Хам, которого Язычник называл
Ливийским Зевсом иль еще Аммоном
Что удалившись от Отца, Египет себе взял
И под эгидой Амальтеи был неуязвим;
Иль может быть еще Дионис, юный Сын,
Из Ока его мачехи прозорливой Кибелы;
И уж наверно те места нельзя сравнить,
Где абиссинские цари за чадами глядели
Средь гор Амара их желая сохранить;
Там где в истоках Нила Райская долина,
Оберегаема грядой блестящих Скал,
Где день уходит, чтоб подняться на вершину,
И все же не узреть что Враг обозревал
Безрадостным источник восхищенья,
Всех радостей на всякий вкус и стать,
Что только может быть для наслаждения,
И тех творений странных, коих не понять;
И двое среди них казались всех достойней,
В богоподобии превосходили остальных,
Ввысь возвышаясь образом и формой;
В исконным виде их природа предъявив,
Казалось в этом откровенном естестве,
Они всех затмевали Силой превосходной
И были первыми присутствуя везде.
И Бог Творец всех прежде среди них
Был уявлен во всем Могуществе в их Оке,
В непостижимой правде и великой чистоте,
Со всею святостью и мудростью высокой,
С сыновнею свободой всюду и нигде;
И в нем у Человека истинная власть,
Где оба лишь разнятся меж собою,
Свою лишь в силах половину обокрасть,
Раз в двух лишь Сын судьбою с ним одною,
Способным его видеть посему и знать,
Ту Силу, что играет общей формой
И от чего Она готова всюду уступать,
При чем охотно, чтобы быть свободной
Частицей в нераздельной милости Творца,
А Он иль Сын лишь только для Отца.
В Сиянье Ока ясным, пламенным Челом
В том безраздельном совершенстве
Он изъявлял непостижимый свой Закон;
И кудри гиацинтов падая на плечи
Сплетались в свой причудливый узор;
Подобно покрывалу золотые волоса,
Распущенные падали к ногам ее слипаясь;
Так в кольцах виноградная Лоза,
Ползет волнами книзу извиваясь,
Рукой заботливой направлена извне
И в послушанье ей покорно уступая
Все лучшее, что будет только в ней
Сорвет Он вновь и хоть какая никакая,
С кислинкой сладость и умерен будет цвет,
В бреду упрямом от амурных ее бед.
Но тайных прелестей своих не укрывая;
И не было нужды, с природою как есть,
Не зная срам свой и вины не понимая —
Позор лишенный срама и срамная честь,
И плод греха рожденный без греха;
О вы, от вас поныне содрогаясь изнывает
Весь род людской, какая красота,
Подменой уявить что Он и знать не знает,
За нечто большее, в притворстве, чего нет,
Чтобы упрятать с глаз долой в изгнанье,
И чтоб в неведенье наивный человек
Под дудку общую запел свое воззвание.
И в лицемерье обратилась простота,
А его глупость тяжким прегрешеньем,
Чтоб вновь погрязшим в тяжести греха,
Всех погрузил Он в еще большее сомненье.
Так не страшась ни Ангела ни Бога,
За руки взявшись шли они вдвоем,
Не ведая греха, а вместе с ним и злобы,
Казались парою счастливейшей во всем;
С тех самых пор как их в свои объятья
Любовь связала вплоть до наших дней,
Адама с Евой наивысшей своей статью,
И свет узрел их первых сыновей.
В тени деревьев у прохладных родников
Они уселись что то тихо говоря;
В Раю, кроме своих садовничих трудов,
Они не знали чем занять еще себя;
Что разве в дуновенье теплого Зефира
Покой свой совершенный облегчать
И вечно спелыми плодами того мира
Неспешно вкус свой услаждая насыщать,
Что сами нагибаясь, ветви предлагали
Отведать Фруктов их живительный Нектар,
Пока они в тени деревьев их лежали
Среди цветов которых свет еще не знал.
И запивать их мякоть влагою живою,
Ту что с плодов текла с златою кожурой;
Всецело безмятежной жизнью тою,
Эдем лишь видели и знали они свой;
Ни общих замыслов, ни ласковых улыбок,
Ни юных шашней, ни земной любви
Ни грустных заблуждений, ни ошибок —
Не знали ничего в том одиночестве они.
Не далеко от них играючи резвились
Земные Звери все, и хищники, и те,
Что от погони средь пещер своих ютились,
В пустынях и лесах в неведомой земле.
Свирепый Лев, а в лапах вьются дети,
В его когтях играя и со всех сторон
Там тигры, барсы, леопарды и медведи,
И здесь и там, громоздкий Слон,
К веселью будит гибким хоботом своим;
Крадется змей своим лукавым существом
Узлом сплетенный хитрым и тугим
И не замечен в том коварстве роковом;
Другие на траве восторг свой не тая
На пастбище лежали тихо восхищаясь,
Иль с аппетитом травку сочную жуя
Уже ко сну на отдых собирались.
Меж тем уж Солнце к океанским островам
Клонилось, все его к закату провожают,
Где на Весах восходят звезды к небесам,
Что ярким светом Ночь собою освещают;
И изумленье Сатана не в силах свое скрыть
Лишь речь вернулась начал говорить.

О Ад! что видят мои бедные глаза?
Теперь священные, небесные владенья
Совсем другие населяют существа;
Что не с Небес, но чье происхожденье
Похоже на Земное и скорей наверняка,
Но с Духами Небес почти не различить;
Кого пытается постигнуть мысль моя
Здесь с изумлением и даже полюбить,
Дивясь на то как Божеству уподобляясь,
Искусству той руке, что в форму облекла,
Их образам придав все эти очертанья.
Ах, до чего ж, воистину, та парочка мила;
К малейшей мысли клонятся свершенья
И ваши перемены, о, и как же тому быть,
Когда восторги ваши все и наслажденья
Исчезнут в никуда, чтобы проклятья уявить
И больше бед, для больших ощущений
И вашей радости и право — красота!
Но счастье ваше мрачным злоключеньем
На долго обернется и все эти Небеса,
Высокие, преградой безотрадной
Отгородятся, чтобы часом не впустить
Противника такого, кто сегодня нагло
Имеет смелость, чтоб себя здесь уявить.
Но нет такого нарочито злобного Врага,
Кого бы я оставил в жалком состоянье,
Хоть и лишен я жалости; и с вами теперь я
Ищу Союз в бесцеремонном притязанье,
С взаимной дружбой, сколько нужно,
Чтоб с вами слившись в вас мог пребывать
Иль вы во мне и даже нудной службой,
Для вашей красоты готов я все отдать.
И пусть быть может и не этим Раем дивным
Для вас покажется пристанище мое;
Сужденье и чувство ваше будет с сильным
И вы своих Творцов вполне узнаете еще.
Он даровал ее мне и по доброй воле
Ее теперь я вам возвратом отдаю;
И Ад откроется в причудливом раздолье,
Чтоб вас двоих развлечь в его краю,
Врата все настежь распахнув, ее Царей,
Впустить в сокрытые покои, что незримы;
Чтобы разместить до лучших дней,
Всех отпрысков в числе неисчислимых;
Раз не нашлось для них обители другой,
И милостью его мне это отомщенье;
Пусть из за вас его я волей был слепой,
Но не выискивать слепому извиненье.
И в вашей непорочной и невинной чистоте
Я должен таять до своей первопричины
И все же в гласном утвержденье, как нигде,
Правы его все основанья и мотивы;
И Царство, в Славе, мщением таким,
Расширив, укрупнит свои владенья;
Завоеваньем этим покориться новый Мир,
Хоть обречен я делать в принужденье,
К проклятью в отвращенье вместе с ним.

Так оправдать желая, молвил Сатана
Необходимость дьявольского плана,
Как все Тираны обеляют черные дела.
Затем он с Древа Жизни в центр стана
Четвероногих, где паслись они гурьбой,
К ним воспарил, личины примерять;
Вот он один, а вот уже другой;
Чья форма лучше будет цели отвечать;
К добыче ближе, каждый раз другим,
Он подбирался, все попутно подмечая;
Что говорят, зачем и умыслом каким,
Все их слова и поведенье изучая;
Вот он с огнем в глазах крадется Львом,
А вот он обернулся хищным Тигром,
Заметив двух Оленей на пути своем
Весь во внимании к умилительным их играм.
И притаившись уж готов обоих их убить,
Одним прыжком, всем телом напрягаясь;
Но первый из людей Адам стал говорить,
Из жен первейшей к Еве обращаясь;
И его речью отвлеченный Сатана,
Напряг свой слух услышать те слова.

Мой милый друг, единственный, кто власть,
Со мною делит здесь в приделах Рая,
Ты всех дороже мне, покуда моя часть,
Но есть за нами Сила выше и другая,
Что нас произвела и Мир где мы вдвоем,
Где благо бесконечно в милости его,
И задарма в несметном множестве своем,
Что нас из пыли подняло для этого всего,
Позволив нам вкушать все сотворенья
И тем, кто под рукой его, ничто не заслужил,
А коли так, то вопреки все их свершенья
Его распоряжениям, и нам Он поручил
Средь нас двоих Его единство сохранить,
А райские деревья, что питают осознанье,
Из всех плодов, что предлагается вкусить,
Нам обходить лишь нужно Дерево Познанья,
Что яркостью Плодов пытается прельстить
У Древа Жизни в ком все сотворенье;
Так близко друг от друга Жизнь и Смерть,
Но что есть Смерть, уж верно, вне сомненья,
Ужасной вещью, чтобы нам ее хотеть.
Ты знаешь хорошо, что Бог нам запретил,
Грозя погибелью вкушать запретный плод,
За власть и силу что двоим он нам вручил,
Над всем, что в Воздухе, Земле и среди Вод.
Тогда к чему об этом думать нам вообще;
Всего один запрет, что легче может быть,
Ведь в остальном свободны вещи все,
В великом множестве он жаловал вкусить,
Всех прелестей и благ, что свет еще не знал;
Так будем же ему за это благодарны,
И вознесем за все, что щедро даровал;
За то что возложил он миссией отрадной,
Смотреть за Райским Садом и оберегать,
Чтобы цвели здесь все растенья и цветы;
Труд утомителен, но легче не бывать,
Пока со мною рядом исполняешь его ты.

И Ева молвила в ответ ему. О ты, я от кого
Плоть к плоти разделяю здесь обитель
И без кого мне в этом Мире нету ничего —
Моя Глава и Муж, и мой Путеводитель.
Речь, что изрек ты прежде, истинно мудра,
Покуда всем что есть у нас обязаны ему,
За что от нас должна быть вечная хвала
И от меня особенно, раз этому всему,
Его я милости должна быть благодарна,
За долю лучшую чем только обладать,
В твоем расположении, воистину отрадно,
Столь превосходной статью, что еще желать.
При том, раз я в распоряженье у твой руки,
Тебе здесь лучших отношений не найти.

Я вспоминаю часто день, когда от сна
Впервые пробудил меня ты, где под тенью
Среди цветущих роз без памяти спала,
Когда при первой встрече к изумленью
Привел меня, покуда что, откуда я и где,
Еще мне вспомнить было не под силу
И лишь журчанье ручейков невдалеке
Со скал и горних высей на равнину,
Ложились зеркалом, где чистый небосвод,
Лишь пробудившись, зрела в отраженье
И вглядываясь в мглу кристальных вод,
Без мысли, в тех причудливых виденьях,
Другим казалось Небо в свете тех очей;
Изнанкой глуби, в том загадочном сиянье,
Средь проблесков мерцающих лучей
Явился образ мне в неясных очертаньях;
Клонилась я к нему и он ко мне вперед,
Я пятилась назад, он тоже удалялся;
Во всем мне льстило отраженье тех вод
И на мою улыбку он мне молча улыбался.

Взаимным чувством отвечая мне во всем;
Глазами скреплена в нем по сей день
И дальше б, сетуя, томилась бы я в нем,
В тщете ничтожных пожеланий и страстей,
Когда б в явленье том я не была упреждена,
Что все что вижу, все Создания и Творенья,
Никто, ничто иное, но все это я сама
И все явленное мое лишь отраженье;
Он молвил, жизни большей нету в ней,
Но если ты теперь последуешь за мною
Я приведу туда, где больше нет теней,
И ты соединишься, с кем своей судьбою
И сутью нераздельна, кто с тобою одно,
Чей настоящий образ больше не обманет,
Где ты есть Он, во множестве всего,
И в полной мере он тогда в тебе восстанет.
И впредь ты наречешься с тех времен
Праматерью всего людского рода;
Что ж делать было, и послушная во всем
Так я и шла за ним незримо им ведома,
Пока тебя случайно не узрела вдалеке,
В тени Платана, хоть сначала показался
Не столь любезным и приветливым ты мне,
Чем образ тот, что в глуби мне являлся;
Я отвернулась прочь, а ты вослед мне; «Ева,
Зачем бежишь ты, я прошу тебя вернись!
Ведь костью ты и плотью моя Дева,
И я вдохнул в твое живое сердце жизнь!
Чтобы была со мною рядом в утешенье,
Ты часть души моей и я тебя ищу,
Другою половиной и уняв мое смятенье,
Меня ты взял за руку и теперь в Раю
С тобою рядом и вполне убеждена,
Насколько вместе мудрость с красотою,
Все превзойти способна общею стезею.

Так говорила Ева чьи смиренные глаза
Светились своевольным притяженьем,
Готовы уступить, чтоб овладеть наверняка
Склоняясь своей частью к сотворенью
К всевышней воле неизменного Отца.
Под Золотом волос распущенных волной,
Его влекла округлой своей формой
На грудь спадая, чьей послушной красотой,
Восторжен, как Юпитер пред Юноной,
Когда весной собою насыщает облака,
Что Майские Цветы питают влагою живой
В своих объятьях сильных поцелуи ей даря;
И Сатана снедаем ревностной враждой
Роптал в сторонке себе тихо бормоча.

И право, до чего ж противное виденье!
И как мучительно мне видеть как они,
Друг другу доставляя наслажденье,
В Эдеме счастье и блаженство обрели.
Когда как я отправлен в Адскую пучину,
Где в жажде нет мне утешенья и любви
И где в желаниях горю неудержимых,
Помимо прочих мук и горестной тоски,
Что выгрызают изнутри опустошением
И тяжкой болью; так чтоб я не забывал,
Что в их устах начало всех свершений,
Где я обрел своё и там же потерял;
Но вроде как не всем им там подвластно;
Познанья Древо, там и нужно их ловить;
К запрету роковому беспристрастным,
Влекомым будучи, едва ли можно быть.
Запретно Знание; блаженны кто не знает?
Сомнительно, темно, не стоит и желать;
Смертельный грех и смертью угрожает,
Тогда зачем же Бог их должен ревновать,
Столь рьяно охраняя от познанья?
Так что ж в неведенье выходит благо все,
И счастье все их в рабском послушанье
С покорной Верою слепой и больше ничего?
О да, поистине, чудесным основаньем!
Залогом верным их крушенья, для чего,
Не нужно думать им в покорном ожиданье
Без пожеланий, все лишь только для него!
Пожалуй, следует слегка их распалить,
Подвигнув Дух их дремлющий к движенью;
Стремлением страстным к мысли пробудить,
С желаньем знать, отвергнув воспрещенья,
Что завистью своею изначально поглощен,
Он наложил на свои низшие создания,
Чтоб не возвысились в познании своем
И наравне с Богами не узрели мирозданье.
В пытливой жажде знать они его сорвут,
И это будет их последним устремленьем,
А что последует за этим сами все поймут,
Когда лишаться своего благоволенья.
Но прежде следует мне каждый уголок
Здесь просмотреть и изучить во всем Эдеме,
При этом, чтоб вниманье не привлек
Высоких Духов, тех что крутятся на Небе,
У Родников иль прохлаждаются в тени;
От них быть может еще больше я узнаю,
И не заметив, между прочим, мне они
Взболтнут, глядишь, какую нибудь тайну;
Живите счастливо пока возможность есть,
Блаженной парой пожиная свое счастье,
Но я вернусь и наслажденья ваши здесь
Затем вы смените на беды и напасти.

Подумав так он отступил в пренебреженье
И с осторожной поступью искусного вора
Продолжил дальше свое скрытное движенье
Через пустынные долины, горы и леса.
В то время как на самой дальней долготе,
Где Океан встречаются с Землей и Небесами
Неспешно Солнце укрывалось в темноте,
Против восточных Врат, вечерними лучами,
Зеркальным отражением; то была Скала
Из Алебастра, что прозрачною грядою,
Нагромождением несметным тает в облака;
Где меж стихий повиснув открывает взору
Необозримые Пространства, там где вход
Всего один открыт извилистой тропой,
С Земли извечной в вечный Небосвод
И где вершины тают с каждою петлей;
А в остальном крутым, пологим склоном,
Где для руки, какой бы цепкой, ей невмочь,
Не уцепиться. Гавриил преславным Сонмом,
Между двух столпов когда наступит Ночь,
Главою Стражи Райской ждал; невдалеке,
Юнцы в своих соревнованиях опасных,
В уменье и искусстве состязались налегке;
Броня Небесная так близко, но напрасно,
Не дотянуться им до Копьев и Щитов,
Что блеском Злата и Алмазов их слепил;
И тут на солнечном луче, внезапно, Уриил,
Как метеор на небе осени блестящий
Своим явлением пространство осветил,
Когда эфир в огнях зарницами искрящий
От бури моряков спешит предупредить;
Так он, примчавшись, начал говорить.

О славный Гавриил! по жребию блюститель,
Назначенный дозором в райские места,
От бедствий охранять счастливую обитель,
Чтоб даже тени не проникло сюда зла;
Сегодня в полдень появился в моей Сфере
Какой то Дух ретивый с целью разузнать,
Дела Творца и Человека в главной мере —
Его последний образ и подобие так сказать;
Ему дорогу объяснив, вослед незримо я
Стал наблюдать его движенья подмечая,
И на Горе, что к Северу, он высветил себя
И настоящий облик был далек его от Рая,
В страстях и гневе омрачен; и следуя за ним,
Он вскоре скрылся от меня под темной тенью;
Боюсь, что Дух из Бездны вырвался один,
Средь брата нашего посеять здесь смятенье;
Его найти ты должен, ты здесь господин.

На что Архистратиг, глава небесной стражи
Ему ответил; Уриил и впрямь, немудрено,
Из центра Солнца замечать все наши кражи
С обзором повсеместным Ока твоего;
Но здесь ошибся ты, чрез Райские Врата,
Минуя бдительных и зорких Ангелов моих
Не мог пройти, помимо тех кого всегда
Они здесь знают, пропуская с Неба вниз;
Тем более с полудня ни единого творенья;
Конечно если не считать, что некая Душа
Не умудрился перепрыгнуть загражденья,
Но ты ведь знаешь, Дух не терпит вещества.
И если захотел он прогуляться в том кругу,
В какой бы форме от меня он не скрывался,
С рассветными лучами я его найду,
Коль вправду кто то проскочил и потерялся.

Присягой заручившись, светоносный Уриил
Пустился на луче назад к своей заставе,
Где свой обзор по нисходящей углубил,
Туда, теперь, где Солнце в своей славе,
Вниз под Азоры закотилось с глаз долой;
И все ж, как быстро, только лишь взойдет,
Первичной нашей Сферы круг дневной,
И вот уж ускользает вновь за горизонт;
Иль менее подвижная, беспечная Земля
Спешит к Востоку самой краткою дорогой,
Его там бросив, к Солнцу следущего дня
И свет лучей последних отраженный,
У его Западного Трона в Злато и Пурпур,
Картиной красочной раскрасит Облака;
Закат уж в Сумерках последних потонул,
Все вещи облачив в холодные цвета;
И воцарилась тишь, Пернатые и Звери,
Кто в гнездах, кто по норам, кто в траве,
Кто притаился растворившись в дебри
И только Соловей затерянный в листве,
Пел песнь под шелест и журчанье вод
Сопровожденьем звучным мертвой тишине
И свет Сапфиров озарил весь Небосвод;
Сияньем Звезд, где самым ярким Геспер
Всех затмевая, впереди, пока Луна
Средь туч не просияла своим блеском,
Сорвав Серебряную Мантию с себя,
И сбросив в мрак Царицей Ночи уявилась
И от лучей ее пространство осветилось.

И Еве говорит Адам; О, ненаглядная жена,
Уж время Сна, отдохновеньем для сердец,
И нам наверно на покой уже пора,
Раз труд и отдых разграничил нам Творец.
Как День сменяет Ночь для всех людей,
Уж веки наши тяжелы от всех забот;
Для прочих Тварей нет занятия трудней,
Чем целый день слоняться без хлопот;
И меньше нас они нуждаются во сне;
Работа для ума и тела, упражненьем,
Назначено для Человека в каждом дне,
Чтоб ладил со своим предназначеньем.
И чтоб на всех путях достоин был Небес;
Животные во множестве все праздны,
И их деянья в целом не имеют вес,
Для нашего Отца во Славе первозданной.
А завтра с первою Зарей, когда лучи,
Пролившись на Востоке нас начнут будить,
Тогда проснувшись вновь продолжим мы
Свой Райский Сад в порядок приводить;
В той стороне, вон те деревья и Аллеи,
Что нас заросшими ветвями изводили днем,
Где мало было наших рук и удобрений,
Унять их буйный рост и обрубить им все;
И тот неважный цвет и истечение Смолы,
Все это выглядит дурным и не к чему;
Что здесь мешает нам избавиться должны,
Ну а пока Природа призывает нас ко сну.

И Дева совершенной красоты ему в ответ;
И впрямь, ты прав мой Бог и Управитель,
С тебе мне возражений не было и нет,
И будет так как пожелает мой родитель;
Так предписал Всевышний, а он есть Закон,
С которым спорить и перечить я не смею;
Не знать того, что не в намеренье моем,
Есть высшее достоинство и знанье что имею.
В общении с тобою исчезают времена,
Где смены дня и ночи лишь круговорот,
И все с тобою рядом счастьем для меня;
Дыханье ласковое утра, радостный восход,
И птичек самых ранних щебетанье
И Солнца обновленного Восточные лучи,
Когда с землею этой первые касанья
Свет всюду разливают, пробуждая от ночи
В росе искрящейся цветы и все деревья
И щедрая земля в благоухании цветет,
И когда Солнце убывая в продвиженье
Закатным лучами красит небосвод,
И ночь беззвучная с тревожным щебетаньем
Бессонной пташки, и блестящая Луна,
И эти Звезды в ослепительном сиянье —
Все, все с тобою счастьем для меня.
И не дыханье Утра с пеньем ранним пташек
Ни Солнечный восход над этою землей,
Ни травы ни цветы, что всех на свете краше,
И ни деревья с фруктами в сияющей росой,
Ни свежесть от дождя и ни закат вечерний,
Ни ночь беззвучная, ни трели соловья,
Ни ясная Луна, ни Звезды всей вселенной,
Значенья не имеют если рядом нет тебя.
Но для кого все Звезды освещают небосклон,
Когда глаза закрыты видят только сон?

На что наш общий Предок молвил; «Ева,
Дочь совершенная незримого Отца
И плоть от плоти Человеческого древа,
Они должны все завершить свои дела,
И Завтра к Вечеру Земную эту сферу,
Ее все Страны и Народы облетят вокруг;
Их свет укажет всем назначенную меру,
Чтоб Тьма не ввергла в тягостный недуг.
Иначе Ночь захватит все в свои владенья
И вступит вновь в свои древнейшие права,
Погубит жизнь, природу и творенья;
Все Звезды, что нам озаряют небеса,
Не просто светят, но теплом своих огней
В своих влияньях разноликих согревают
И будят к действию и уявляя суть вещей,
В своих пламенах нас питая закаляют.
На все что на Земле имеет жизнь и стать
Распространяя свойства, чтоб в иные дни
Они готовые смогли бы воспринять,
Сильнейших Солнц, мощнейшие лучи.
И потому не зря под тенью темной ночи
Порой не замечают и не думают, как знать,
Однако Звезды не одни лишь только люди,
Хваля Всевышнего, способны наблюдать.
Гуляют по Земле бесчисленные Сонмы
Незримых Духов, и когда пробуждены,
Для наших общих интересов благотворны,
И когда спим с тобою в сон погружены;
И все дела Его хвалою беспрестанной
Готовы день и ночь они превозносить;
Как часто в наших землях первозданных
Дубравы и Холмы спешат нам доносить,
Их эхо, сквозь эфир, небесных голосов,
По самой середине, без начало и конца,
Бессвязных, одиночных, в путанице слов,
Иль дружным хором воспевающих Творца;
Порой в отрядах, охраняя свой удел,
Или одни в округе свой придел не преступая,
Или в небесных звуках дальних сфер,
В гармонии своих чисел все объединяя;
Кошмаром гимны их ночным врагам,
Все наши мысли возвышая к Небесам.»

Так, разговаривая, шли рука к руке они,
В свое счастливое жилище; в те места,
Что выбрал Высочайший лишь для них,
Когда устраивал все вещи для житья,
Все для удобства, им в употребленье;
Покровом плотным шалаша над головой,
Служили лавр и мирт, сплетаясь выше,
С густой и прочной, ароматною листвой;
По сторонам Акант с душистыми кустами
Ползли вдоль стен; прекрасные цветы —
Жасмин и Розы и Ирис между ветвями
Мозаикой вплетаясь редкой красоты;
А на земле Фиалки, Гиацинты и Шафран
Ковром роскошным устлан под ногами,
Подобно самоцветам и восточным жемчугам,
Чей яркий цвет в миру еще не знали.
Другие Твари, будь то Птица или Зверь,
Ни Насекомое, ни Червь и думать не могли,
Приблизиться к их дому, хоть и дверь
Никто не запирал в покои что внутри,
Где кроме них попасть не мог никто,
Ни сладких Нимф ни Фавнов и ни Пана;
Здесь Ева в отдалении от всего
Впервые устилала ложе для Адама,
Среди трав душистых и цветов,
Пока небесный хор пел Гименея гимн,
О дне, когда был сорванным покров
И добрый Ангел, появился перед Ним,
Ее представив в обнаженной красоте,
Прекраснее Пандоры; та что некогда была
Одарена Богами в совершенной полноте
И что Япета Сына себе в мужи забрала.
Гермесом принесенным ей, и род людской,
В ее ловушке оказался, ею увлеченный,
Прельстившись ее дивной красотой;
И лучше б ларчик не был пробужденный;
И выместила все она, коль если и не он,
Тот кто украл у Зевса истинный Огонь.

И вот они пришли в сокрытую обитель
И славили молитвою превышнего Отца;
«О, ты кто этого Творец и Охранитель,
Кто создал Воздух, Небо, Землю и Моря,
И сферу Лунную, и своды ярких Звезд,
И Ночи тьму и радость Дня свет белый,
И кто назначил выстроить здесь мост,
Сомкнув твои все разобщенные пределы,
Что мы и завершили с помощью Небес
И обоюдною любовью эту благодать,
Тобою увенчали сбросив мрак завес,
И нет той Силы что смогла б тебя объять,
Но требует заботы и ухода изобилие твое,
Сухие ветви обрезать и собирать плоды;
Ты обещал, что преумножиться добро,
И что от нас двоих уявишь Расу для Земли,
Что безграничное величие твоих слов
Превознесет во славе и во время бденья
Иль, как сейчас, от всех дневных трудов
Теперь мы Ночи ищем дар отдохновенья.

С таким прямым, нехитрым обращеньем,
Без церемоний, откровенно и легко,
Но в искреннем и чистом преклоненье,
То что Всевышний ценит более всего,
В сокрытые покои молча внутрь вошли;
Одежды что носить приходиться нам днями,
Снимать им было нечего и рядом возлегли,
Друг другу вглядываясь ясными глазами.
И нужно полагать, что ни Адам ни Ева
Не избегали таинства супружеской любви;
Что б там себе не представляли Лицемеры,
О месте, где невинность наивысшей чистоты,
Клеймя нечистым нашу грубую природу,
Чьи качества лишь просто от Земли,
И где Творец назначил выбор и свободу,
Определенный каждому, заранее, увы.
Плодитесь вы и размножайтесь, то от Бога,
А тот кто воздержался тот губитель наш и Враг?
Любовь во браке есть Закон, но темная природа,
Порой и там ее мешает с похотью услад.
Но ведь в Раю, должно быть, все едины и равны,
И только у людей есть похоть вожделенья;
И все же только лишь в супружеской любви
Мы бережем себя от худшего растленья,
Чтобы с животными не встать в одном ряду,
И часом не пренебрегать разумной жизнью,
Основанной на верности, не тронув чистоту,
И не грешить на истину жестокой укоризной,
От вероломства сберегая ценности родства
И все Соотношенья Брата, Сына и Отца.

Воистину, помыслить даже я не смею,
Тем более написать иль обвинить в грехах,
Я знаю это, а не просто только верю,
Что как и все достоин ты ступить на Небеса,
Там где источник вечного блаженства,
Чье русло непорочное свободно от Земли,
Откуда происходят времена и совершенства
И там где пребывают все Святые и Отцы.
Здесь точит Купидон свои златые стрелы
И своей Лампы возжигает негасимые огни,
Крылами сотрясая дальние приделы,
В господстве и веселье коротая свои дни.
Не среди купленных улыбок куртизанок,
Безрадостных, без чувства, без любви,
В бреду случайных альковных обманок;
Ни маскарады, ни разгульные балы,
Ни Серенады, что голодный воздыхатель
Поет любви своей с пренебрежением в ответ.
И право, кто же тот доброжелатель,
Их в образ заключив смешал с тенями свет,
Где Ева и Адам лежали обнимаясь,
Под трели Соловьев, что усыпляя пели им,
Где в небывалом цвете Розы устилались
Спадая с крыши к их конечностям нагим.
Священная чета спи дальше в старой песне,
Ведь вовсе не к чему счастливейшей душе
За счастьем гнаться в райском поднебесье
И все что можно знать вы знаете уже.

Уж Ночь под куполом тенистым скрыла день,
Измерив все свои пространные владенья,
Упрятав все, и лишь горы подлунной тень,
На темном горизонте, в бликах отраженья,
Вершиной устремлялась в вечный небосвод,
Откуда в час назначенный нисходят Херувимы,
Во всем оружии, сквозь тайный переход,
И Вот уж на Дозор все вышли, обозримы,
Вот славный Гавриил средь них явился,
И так к сильнейшему Собрату обратился;

Бери часть войска, Узиил, и к Южным берегам,
Пусть там стоят и не спускают свои взоры,
А я на Север, с остальными, вместе пополам,
На Западе сомкнемся, окружая все обзоры.
Пусть как пламена будут, частью на копье,
Готовые пронзить все дальние приделы;
Так в круговую будем видеть всех, везде,
И слишком хитрых, ну и слишком смелых.
Затем двух Ангелов, что рядом он призвал
И вкратце объясняя, указание им дал;

Итуриил, Зифон, а вы на скорости крыла
Весь райский Сад повсюду облетите;
Проверьте все, не пропустив ни уголка,
Но главным образом внимательно смотрите,
За Шалашом, где спит прекрасная Чета,
И не тревожиться, что с ними может быт;
Тот кто на Солнце, на закате, видел беглеца,
Из Бездны (кто б подумал, да и где?)
Должно быть перепрыгнул загражденья,
По порученью, то без всякого сомненья;
Хватайте сразу, лишь узрите, и ко мне.

Читайте также:  Покупка муниципальной земли в москве

Сказав так, он блистательный свой строй,
Повел, превосходя собой сияние Луны;
Другие прямо в сокровенный тот покой,
Выискивать того, кого им велено найти;
И там увидели, что прямо возле уха Евы,
Под видом Лягушонка облик Сатаны;
Нашептывал он в ухо спящей Девы,
Желая вызвать в ней Иллюзии и Сны,
Искусством Адским Миражи изобретая,
И призрачных Фантомов майю и обман,
Иль дух животный к жизни пробуждая,
Отравой своей мысли напуская ей туман,
Что от крови ее чистейшим дуновеньем,
Подобием истокам чистых, горних Рек,
Примешиваясь ниже все мутнее истеченьем,
С землей рассудочных желаний и надежд,
И гордостью напрасных устремлений.
Итуриил его слегка толкнул своим копьем;
Не может ложь терпеть прикосновений,
Все то, что Звездным закаленное огнем,
К исконной сути неизменно возвращаясь,
К основе изначальной иль в подобие свое;
Так Враг стряхнул свой образ, удивляясь,
Что столь внезапно обнаружили его,
В подвижной форме той. Как если бы Искра
Для груды пороха, что сложена запасом,
На случай Войн, где одного всего зерна
Хватает чтобы вспыхнул воздух разом;
Так Он в мгновение вернулся в облик свой;
От изумленья Ангелы попятились назад,
Узрев Царя бездонной Бездны пред собой,
Но тут опомнившись отбросили свой страх;
Поближе подступив пред ним они предстали
И обратившись к нему так они сказали;

Кто ты из тех мятежных, адских духов
Так осмелел чтобы нарушить здесь покой,
И что тем спящим ты нашептывал на ухо,
Сокрытым, притаившись под личиною чужой?

Так что же вы, уже не узнаете никого?
С презрением в ответ промолвил Сатана,
А ведь когда-то я недостижимо высоко,
Был вознесен от вас в былые времена,
Куда попасть вы даже не мечтали;
Не может знать меня из вашего числа
Лишь менший разве; или если вы узнали
Зачем же нужно спрашивать тогда
И даже начинать напрасный этот треп?

В ответ Зифон с презреньем на призренье.
Уже ль и впрямь теперь ты возомнил,
Что ты, восставший Дух, остался прежним;
Забудь про все, коль Бездну преступил.
Где все Небесное сияние и святость,
Огнем подземным уж давно ты запятнал;
Твой блеск угас, померкла твоя яркость,
Что ты на Небесах высоких своих знал.
И павшим, встал на путь других ты вех
И Славы ты лишился, твой просчет;
Таким же мрачным стал ты как твой грех;
Теперь пойдешь ты с нами дать отчет,
К тому кто нас отправил за тобою,
Чтоб этих спящих не будил своей бедою.

Сурово речь его звучала в каждом слове;
Был безупречен Херувим тот в юной красоте,
Пронзить огнем своим небесным наготове,
Во всем казалось был пред ним на высоте;
Стоял сконфужен Враг пред ними, ощущая,
Насколько добродетель дьявольски строга
И сколь неоспоримо в себе силу воплощая,
В небесной форме беспримерно хороша,
И на нее взирая проклинал свое лишенье;
Но в главной мере от тоски он изнывал,
Что столь померкло прежнее свеченье
И прежний Дух его никто не признавал.
Хотя и как в былое время был неустрашим;
Коль спорить, он сказал, то только с лучшим;
Тот кто послал за мной не ровня мне, поверь,
Иль со всеми сразу пусть я буду худшим;
Чем больше славы, меньше мне потерь.
Зифон ответил гордо, это все твой страх,
А значит наименьший тебя сможет одолеть;
Тот слаб, кто от тщеславья злобен и лукав,
Хоть и пришлось ему от бездны почернеть.

Враг, яростью охвачен, не ответил ничего,
Но словно дикий конь последовал в молчанье,
Грызя узду стальную, что в руках была его,
Найдя что все напрасны будут пререкания.
Священный блеск его небесного явленья
Внушал почтение и сердце он смягчил,
Одно лишь Небо вызывало в нем смятение;
И вот уж Запад свет лучей закатных уявил,
Где полукругом вышний, Ангельский Дозор
Сомкнулся в общий строй приказы ожидая
И Гавриил в пространство устремляя взор,
Прервал молчание громко обращаясь.

Друзья, я слышу эту поступь быстрых ног,
Что к нам спешат, их издали приметил;
Итуриил, Зифон, сквозь тень, через порог
Уж перешли, и с ними вместе третий,
Из стен тех Царских, за которыми следим,
Кто в славе уж померк своей исконной;
И судя по манерам яростным и злым,
Владыка Ада это собственной персоны;
Что либо вряд ли он уступит без борьбы,
Я вижу этот взгляд и будьте вы тверды.

Едва успел закончить, как те двое подошли
И ему кратко доложили что произошло;
Кто с ними вместе был и где его нашли,
Что там он делал с ними и обличие его.

Взглянув в глаза Врагу промолвил Гавриил;
Скажи зачем все допустимые приделы,
Все что предписано законом ты переступил,
И потревожил всех кому и вовсе нету дела,
Тот кто границ не нарушал как это делал ты,
Но кто имеет все права и основания,
Тебя спросить за то что ты в обитель красоты,
Так вторгся нагло, всех здесь притесняя;
И ото сна движеньями своими пробудил,
Всех тех, кто даже твоей тьмы и не касался,
Тех кого Вышний для блаженства поместил,
При этом под чужой личиной показался.

На это Сатана в ответ ему с презреньем;
На Небе ты причислен к мудрым Гавриил,
В том не держал я даже и сомненья,
Но ты меня теперь своим вопросом удивил.
Скажи мне, кто страданиям своим рад?
И кто не ищет выход с адской Бездны,
И пусть он даже будет вовсе невпопад,
На стороне ему чужой и безызвестной?
Ты сам бежал бы, это вне сомненья,
Куда глаза глядят, в далекие края,
Чтобы боль забыть и все свои лишенья,
Где б жизнь могла облегчиться твоя:
И где бы смог найти себе ты утешенье,
Что здесь вообще то и выискивал себе;
Тебе то что, ты все здесь наслажденья,
Берешь сколь хочешь и не думаешь о зле.
Ужель его бы Воля возразить теперь могла,
Что ограничивает нас движенья лишив?
Тогда пусть крепче запирает он Врата,
Коль не желает выпускать во мраке заточив.
Довольно этого, спросил ты, я ответил.
Все остальное правда, что сказали тебе те;
Там именно я твоих Ангелов и встретил,
Но это ведь не значит что я думал о вреде.

Так он глумился перед ним в пренебреженье.
Ему с насмешкою Архангел возразил;
О сколь же Небо лишено разумного сужденья,
С тех пор как Сатана в Гиену угодил,
В своем падении низвержен безрассудном!
И вот, сбежав из Ада, он вернулся к нам
И сомневается в суждении премудром,
Что можно нас считать умнее чем он сам.
А ведь мы лишь спросили, что за наглость,
Приделы адской Бездны, что назначили не мы,
Толкнула преступить, коль это не случайность
Так нагло притеснять обитель Красоты.
Ну, ну, в таком же роде, дерзко рассуждая,
Ты можешь дальше все иллюзии питать,
Пока самонадеянный полет свой устремляя,
Своей же злобой ты низвержен будешь вспять,
Сменив свои седьмые Небеса на Преисподню,
Где твою мудрость эту будут бичевать,
Чтоб знал ты впредь, что никакою болью,
Не вправе ты покой здесь возмущать,
Гнев безграничный пробуждая к злобе дня.
Однако, почему же ты явился здесь один?
Так что ж не вырвался никто кроме тебя
Иль менее вынослив славный господин?
Бесстрашный Вождь, удравший самым первым;
Коль остальным ты показал бы как бежал,
Тогда б один ты не был, вне сомненья,
И кто нибудь тебя бы здесь сопровождал.

На что Противник грозно сдвинув брови,
С неодобреньем произнес ему в ответ;
О, Ангел оскорбитель, мне не меньше боли
Пришлось терпеть, и я не прятался от бед.
Ты знаешь сам, что я в свирепой схватке той,
Держался стойко, пока в помощь Небеса,
К тебе не подоспело молниеносною стрелой,
И смог копьем своим ты дотянуться до меня.
Но все слова твои, как прежде, невпопад;
И впрямь, из промахов твоих и испытаний,
В тебе, воистину, познаний целый клад;
Начальник, если соответствует призванью,
Всем воинством своим не станет рисковать,
Пока он самолично не проверит все пути
И вот я всем запретил сопровождать
И Мир вновь созданный пошел искать один,
Друзьям оставив Бездну безутешную свою;
Теперь там грезят все о лучшем Доме;
Без умолку едет молва о нем в Аду
И я для сокрушенных Сил своих, на воле,
Найти приют намерен, На Земле иль в Небесах;
Хотя чтоб овладеть пространством новым
Приходится теперь кривляться и плясать
Пред Легионом твоим бравым и веселым;
Гораздо проще было бы им Богу послужить,
На Небесах превышних гимны петь у Трона,
Чем бреши на заборах Райских сторожить,
От всякого слепого и несведущего Вора.

Архистратиг, Начальник Ангельского Сонма
В ответ Врагу; зачем же так слова опровергать;
Сначала говоришь, что было тебе больно,
Потом сказал пошел ты почву пробивать,
Как поступают настоящие и честные Вожди.
Да лжешь ты Сатана, и что прибавишь ты еще?
Что именем Священным, как в былые дни,
Гордиться ты не можешь и запятнано оно?
И кем, позволь спросить, кому ты верен был?
Дражайшей шайке Ангелов упавших?
К свой Главе Священной тело ты пришил
Из Легиона своих Демонов восставших!
Не уж то Бездна приучила к послушанью,
И ты понудив к верности построил их ряды,
Вышестоящей Власти отказав в признанье,
Которой без остатка подчиняемся все мы!?
О, лицемер, что мнит себя Отцом свободы;
Воистину, тебя еще никто не превзошел
В лакействе раболепном поклоняясь в ноги,
Перед Царем Небес ты всех нас обошел,
Его сместить надеясь, чтобы править самому!
Однако знай, все твои козни бесполезны;
Лети откуда прилетел иль так тебя запру,
В цепях, на самом дне бездонной Бездны;
Там на века я запечатаю тебя, чтобы не смел
Смеется сколь легко Врата ты Ада одолел.

Так говорил ему он, но Противник гордый,
Его угрозам не внимая произнес ему в ответ;

Зачем же ты невольнику толкуешь о цепях;
Надменный Херувим, связал и угрожаешь?
Но знай, еще увидишь ты в своих Врагах
Такой отпор, что и врагу не пожелаешь.
Моей рукой царящей, хоть Небесного Царя,
Разносишь весть на крыльях во все Страны,
По небу Колесницу его Царскую влача,
С твоими Ангелами, Звездными путями.

Пока он говорил ему, Небесный Эскадрон
Багровым пламенем покрылся, плотно обступая,
Направив копья на него со всех сторон,
Подобно как луга Цереры к жатве созревают,
И гнутся от Ветров колосья до Земли;
Оглядывает Пахарь взглядом осторожным,
В сомнениях, что зерном налитые снопы
И обмолот, в итоге, не был бы порожним.
Напротив Сатана прижат со всех сторон,
Один, свои все силы собирая перед ними,
Как Тенериф иль Атлас распрямился он,
Во весь свой рост, стоял несокрушимый;
Внушая ужас оперением зловещего крыла,
Небес касаясь высотой, и мог там уявиться;
Сжимая Щит с Копьем заточенным в руках;
Теперь уже могло там страшное случится;
Не только Рай был в том смятенье потрясен,
Но и похоже Звездный Свод уже шатался,
Все Элементы сотрясая в построении ином,
Где каждый атом потревоженный метался,
С друг другом сталкиваясь в яростной борьбе;
И если бы Предвечный, тот кто всюду и везде
Один и тот же, распрю ту предотвратить,
Свои Весы Златые не подвесил бы на Небе,
Где все он вещи первозданные сравнить
И взвесить мог меж Скорпионом и Астреей;
И в колебанье стрелки Глобус наш Земной
Привел в свое он равновесие в Эфире,
Сравнив все Царства с нескончаемой войной,
И все события и явленья в этом Мире;
На Чаше каждой тех Весов давила Сила,
Одна к Разлуке, а другая же к Борьбе;
Последняя, подпрыгнув, стрелку подхватила;
Заметив это, Гавриил промолвил Сатане.

Да, Сатана, твою я силу знаю, как и ты мою,
Они не наши вовсе, но дарованы нам свыше;
Какая глупость хвастать здесь, что ты я могу,
Коль мы не в силах прыгнуть выше крыши,
Чем позволяют нам обоим наши Небеса,
Хоть и вдвойне теперь втоптать тебя могу;
Гляди, Знамением Небесным, на Весах,
Теперь ты взвешен и прочти свою судьбу,
Что показали нам, кто легок и кто слаб,
Когда противишься ты року в яростной борьбе;
И устремив наверх свой взор увидел Враг,
Шкалу весов своих в небесной вышине;
Но тут же что то бормоча себе он отступил
И тени ночи все с собою вместе прихватил.

Paradise Lost, BOOK 5, John Milton

С первыми лучами солнца Ева, едва пробудившись, рассказывают Адаму свой тревожный сон, содержание которого его озадачивает. Не смотря на это, он ее утешает и затем они приступают к своим повседневным делам. Их утренняя молитва у Входа Шалаша. Бог, в помощь провинившемуся Человеку, посылает Архангела Рафаила, наставить и напомнить о его послушании; то что свободу воли отменить никто не в силах, что Враг не дремлет и всегда находится рядом, а также все, что Адам должен знать, из чего он сможет извлечь пользу во избежание непредвиденных проблем. Затем Рафаил спускается в Рай; описание его внешности. Сидя у входа Хижины, Адам заметив издалека его появление, встречает его и ведет внутрь, где Ева всех угощает самыми отборными райскими плодами. Их беседа за Столом, где Рафаил доводит до них Послание Всевышнего, напоминая Адаму о его состоянии и постоянной близости Врага и в ответ на его вопрос, объясняет, кто Он есть, почему стал таковым с самого начала его восстания на Небесах и как затем увел свои легионы на Север, всех там подстрекая к всеобщему мятежу, где ему удалось убедить всех кроме Серафима Абдиила. Последний, вступив в спор, пытался его отговорить, но потерпев неудачу покинул их.

Уж розовое Небо к новой утренней Заре,
Спешило Солнце сбросить тьмы покров,
Разлившись первыми лучами по Земле,
Усеяв ее искрами восточных Жемчугов.
Адам проснувшись оттряхнул остатки сна,
Что легче воздуха; его все сновиденья
Питались возле самого чистейшего ключа,
Там где иллюзий невесомых испаренья
В потоках ручейков к Авроре северной бегут
Переливаясь в ней причудливым узором;
И птички утренние песнь свою поют,
На каждой ветке сидя, дружным хором.
И удивившись, то что Ева все еще спала
Средь спутанных волос, румяные ланиты,
Похоже сильно потревожена от сна,
Сойти желая с его тягостной орбиты.
Склонившись свыше, чтоб узреть ее красу
Глядел Адам на Деву сердцем обнимая;
Та что казалось спит иль может наяву,
Вид странным был ее и облик созерцая
Ее руки коснувшись он слова ей проронил
Своим дыханьем мягким еле уловимо;
Так Флору обдувает ласковый Зефир,
Нашептывая тихо то что будет и что было.
Проснись душа моя, красавица пора,
Мой дар и счастье и предназначенье!
Зовет к полям цветущим новая Заря,
Или не увидим как цветут наши растенья;
Как веет среди рощь цитроновых лимон
Иль сочится Мирра каплями стекая,
Или тростник душистый, зри теперь кругом,
Природа в своих красках Землю украшает
И пчелы весело летят сбирать себе нектар,
Что райские цветы подносят в сладкий дар.

Открыв глаза свои, встревожена от сна,
Она увидела Адама и от страха обняла.

О Ты, единственный, в котором мысль моя
Нашла себе успокоенье, увенчав меня собой;
Твой совершенный образ и твои глаза
Как счастлива узреть я с этой новою Зарей.
Покуда ночи никогда еще до этого такой
Не знала я еще, и то что мне явилось,
Коль это просто сон, он был совсем другой
И что хотелось мне об этом и не снилось;
Ни наш вчерашний труд, ни планов, ни Тебя,
О чем молились вместе в час отдохновенья,
Ни наших замыслов сегодняшнего дня,
Но лишь одни тревоги, смуты и сомнения
О коих и не думала я прежде никогда;
Казалось кто то звал, шепча на ухо, Ева,
Ты долго спишь, уже мы близимся к Заре,
Вставай и вслед за мной, пора за дело,
И я подумала, что ты нашептываешь мне.
Теперь для нас настала плодотворная пора
В тиши прохлады безмятежной, не считая
Певучих, звонких трелей молодого соловья,
Что звуки свои льет во все пределы Рая;
И полная Луна теперь отчетливо нам светит,
Прогнав все призрачные тени с обликов вещей,
Являет истинную суть их; если кто приметит;
И Небо пробудилось в блеске всех очей.
И кем еще здесь любоваться если не тобой,
В тебе природа заключила все желанья
И вещи все известные и радость с красотой,
Все что в тебе свое имеют очертанье.
Проснулась я по зову твоему, но не нашла
Возле себя, и за тобою устремилась;
И как мне показалось, в одиночку я пошла,
Пока у Дерева Познанья вдруг не очутилась;
В тени густый ветвей его оно казалось
Настолько чудным, ярче всяких снов,
Чем днем, когда рука к нему моя касалось,
И чувство,словно я тонула среди слов;
И с изумлением узрела, кто-то рядом
Стаял у того Древа и казалось окрылен,
Один с Небес, с той Ангельской пледы,
В Раю мы часто видим этот славный Сонм;
Амброзией сочились его вьющиеся кудри;
Смотрел на то он Древо также как и я;
Чудесное растение, сказал, а эти фрукты,
В таком обилии и ветви обломаются зазря,
Коль никого не будет кто их вкусит сладость,
И не облегчит от чрезмерной тяжести такой;
Не ест ни Бог ни Человек, какая жалость,
Отведать то, что может взять любой!
С каких же это пор гнушаются Познаньем?
Иль это зависть воспрещает их вкушать?
Не позволяя тем, кто может и желает,
И мне нельзя, тогда кому и вовсе знать?
Зачем оно растет здесь, право, это странно?
Сказав, он тут же смело плод сорвал себе,
И надкусил его; в глазах моих туманно,
Похолодела я, и страшно стало мне,
От смелых слов и дерзкого поступка;
А он так рад был, говоря, о что за фрукт,
Ты для Богов, недосягаем для рассудка,
И слаще во сто крат, когда тебя сорвут.
Вот почему ты значишься запретным,
Покуда изначально предназначен для Богов,
И из людского существа ты неприметно,
Способен Бога сотворить без лишних слов;
И почему б до Неба не возвысить Человека,
Ведь это благо, коль коснется он Творца;
Тем благородней Ум и больше станет Света;
Прославит больше он такой хвалой Отца.
И наша Ева здесь, кого на свете нет красивей,
Небесное созданье, так отведай же его;
Ты счастлива, но станешь ты счастливей,
Ведь ты достойна большего средь этого всего.
Попробуешь и впредь в одном ряду с Богами
В Богиню обратишься от Земли свободна всей,
И до седьмых Небес, в Эфире, вместе с нами,
Так высоко ты воспаришь заслугою своей,
И там сама воочию увидишь жизнь Богов,
И так же жить начнешь. Лишь это он сказал,
Ко мне он подошел без лишних слов
И протянул мне плод, который он сорвал;
И так тот запах аппетит мне распалил,
Что просто я была ему не в силах отказать
И воспарила к облакам я вместе с ним,
Где я как на ладони могла землю наблюдать
В многообразной в бескрайней перспективе;
И так полет высокий тот меня зачаровал,
На недоступной высоте, где в этом мире
Увидела я все, но тут внезапно он пропал,
И я сорвавшись вниз затем ушла в забытие;
И как я счастлива в руках твоих проснуться,
И знать что это снилось мне и больше ничего
Адам, услышав сон ее, ответил Еве грустно.

О Ева, лучшее подобие мое и отраженье,
Обеспокоен я тревожным твоим сном,
Покуда и меня твои все сновиденья,
Тревожат также раз равны мы перед злом;
Видения эти все твои мне явно не по нраву,
И опасаюсь я, дурной природы все они;
И все ж, откуда зло взялось здесь, право?
Покуда чистой создана, и все твои огни
Что ни на есть возвышенной природы;
Однако сердце в себе может укрывать
И меньшие дары, и вплоть до крайней злобы,
Которые, при этом, жаждут управлять.
И в каждом среди них свое воображение,
Что порождает образы всех видимых вещей;
Пять чувств у них на службе к представленью
Воздушных форм, в многообразие миражей;
Все что угодно там; отнять или прибавить
Совсем не трудно, под себя все подминать;
Порядок он и есть, затем что хочет править,
И все на свете в свои рамки загонять;
Затем разбить и снова склеить к усмотренью,
Употребив по новой наши Да и наши Нет,
Чтоб вызвать к жизни наше знание и мнение,
И к построеньям иным отправить наш ответ.
Затем от взоров в тайном месте все укрыть,
Пока Природа отдыхает, и в отсутствии его,
Фантазию или прихоть в жизнь претворить,
И в подрожанье все подделать под него.
Пока в отлучке он сокрытым пребывает,
Но форму оживить способна лишь его глава
Творенья наугад почти всегда не совпадают;
Мечты нередко уявляют грубые дела.
Спадают с веток листья осенью глубокой
Так и слова нелепые уйдут в небытие,
Что с прошлым, и с недавним и с далеким,
Идут вразрез и вопреки, стяжая себе все.
Сдается, Ева, мне твой сон напоминает
Последний разговор наш перед сном,
Но в странном дополнении теперь себя являет,
Но не печалься, все идет своим чередом.
В конце концев, ведь ни сомнения ни зла,
Ни Бог ни Человек не в силах избежать;
Оно покинет не оставив ни вины и ни следа,
Не утвержденным и не в силах больше лгать.
И все ж дает надежду, твой кошмарный сон,
Ведь он не в силах повлиять на разум твой
И пробудившись не позволишь, чтобы он,
Здесь своевольно управлял теперь тобой.
Не унывай, не омрачай свои глаза уныньем,
Они хотят смеяться в безмятежной красоте;
Лучами новыми теперь сияет Солнце миру,
И ты не поддавайся его прежней темноте.
Теперь пора, нас ждут другие начинанья,
Средь горних рек, полей цветущих и лесов;
Оно везде, ты чуешь это свежее дыхание,
Что припасла нам ночь во время твоих снов.

Так говорил Адам жене прекрасной, утешая,
Лишь две слезы текли с взволнованных очей
И волосами утерла; Другие две почти стекая
С хрустальных глаз ее, но ближе уже к ней,
Смахнул он поцелуем эти знаки сожаленья,
Боясь задеть и выражая к ее трепету почтенье.

И так, рассеяв пелену и тьму с своих очей,
Они поторопились на цветущие Поля.
Но прежде выйдя из под сени хижины своей,
Где уже Солнце, светом первого луча,
Взошло на горизонте разливаясь в океане;
Восток пространный повсеместно озарив,
Окинули просторы восхищенными глазами
И вознесли молитву свои головы склонив,
Что с каждою Зарею подлежало им воздать;
И день за днем она звучала в слоге новом,
Но всякий раз свое почтенье передать
Способны были, и неважно каким словом;
Покуда ни в хвале и ни восторге их сердец
И вовсе не нуждался вышний их Творец.

Они звучали складно в песнях и стихах,
И непосредственны их были изреченья,
Звучнее Арфы или Лютни в сладких снах;
Таким их того Утра было восхваленье.

Твои творенья и дела да славятся вовеки,
Отец наш, в ком источник блага и добра,
Творец всего, что есть на белом свете,
Основа мирозданья и центрального Огня;
Сколь все в тебе невыразимо и прекрасно;
Неизреченно дивен вышний твой Престол,
Что над седьмыми небесами светит ясно,
Всегда над нами неизменно вознесен!
Среди творений низших, что твои лишь тени,
Для нас незримым или видимым едва,
Превыше мысли, чудных проведений,
И превосходной власти, изъявляешь ты себя!
Так расскажите вы, кому что днем что ночью,
Вы Света славные Сыны, на службе у него,
Поведаете лучше, раз вы видите воочью,
И хором Ангельским, вы славите его,
У Трона, в Гимнах, с радостью великой;
Вы те, кто все творения на Небе и Земле,
Превознесли, объединив во славе многоликой —
Он первый и последний, в середине, он везде!
Ярчайшая из Звезд, та что последняя пылает,
На сходе Ночи, если не предвестница Зари,
То непременно Дня, что Утро увенчает,
Чтобы в ее превышней Сфере мы могли,
Его восславить в сладкий час рассвета.
Ты, Солнце, в ком Душа и Око всех Миров,
Признай Творца в природе его Света,
Во всей превосходящей славе его Слов,
В извечном направлении своем, и на Заре,
В своем Зените, и когда ты исчезаешь;
И ты Луна, что на восточной стороне,
Теперь встречаешь Солнце и сбегаешь,
К своим прикованная Звездам и к Земле;
И вы пять пляшущих огней на темном небе,
Что, не без звуков, кружат танцы тайные свои,
И вторя похвале его вытягивают жребий,
Свет извлекая из кромешной этой Тьмы.
И ты, Эфир, и элементы и стихии,
Что кружатся во чреве Девы четвером,
В Круговороте вечном уявляясь в Мире,
В многообразии бесконечных своих форм,
Те что питают вещи, непрерывно сочетаясь;
Пусть в этих сменах без начала и конца,
В явлениях этих непрестанно изменяясь,
Они собой восславят Вышнего Творца.
И Ты дыхание, что туманной полумглою
Восходит от Горы, скрывая серой пеленой;
Иль что изменчиво, текучею водою,
Бежит и льется непрерывно с глаз долой,
Пока не перекрасит в Злато тебя Солнце
И не возвысит в честь Создателя Миров,
Среди Небес бесцветных, где пробьется,
Иль даже пусть среди налитых облаков,
Где жаждущую землю влагою живою,
Там напитает, пусть, какой бы никакой
В паденье, в восхожденье, или что иное,
Ему воздастся этим новой похвалой.
И вы ветра, что всюду устремляясь,
Несете весть преславным именем его;
И вы растенья и деревья, что склоняясь,
Своим поклоном кажите почтение свое.
И вы все горнии ручьи в журчанье звучным,
Что песнь свою льете звонкою о нем;
Пусть всё, живые души, эти звуки,
Для всех объединятся в голосе одном;
И если и безмолвен, мы не на чужбине,
Глядите, на Закате иль быть может на Заре,
Истоком вышним, на Горе иль на Равнине,
Сменяя свои тени, он повсюду и везде,
Являет Славу и величие с песнью моей..

Приветствую тебя Владыка, кто незримым,
В ком вещи все, и в полноте своей,
В многообразии своих форм непостижим,
Один являешься Во множестве огней!
Готовый все отдать, коль мы способны,
Усвоить твое благо; даже если эта Ночь,
Тьму припасла, нам угрожая силой злобной,
Так пусть твой Свет прогонит ее прочь.

Такой простой молитвой Утро возвестили,
Что мысль укрепив, вернула им покой,
Затем в саду к своим заботам приступили,
Среди цветов покрытых утренней росой.
Деревья уже всюду свои ветви распустили,
Не хватит рук обрезать все в чем нет плода,
Что в предыдущем дне их изводили;
Чтоб с Вязом сочеталась виноградная Лоза,
Они ее с приданным гроздьев налитых,
Направили, чтоб она ветки голые свои,
Украсить бы смогла, спиралями обвив,
И чтоб смогла вдвойне с ним расцвести.
Тут Царь Небес, заметив, их усилия нашел
И сжалившись над ними, кликнул Рафаэлю,
Что к Товию когда то в помощь снизошел,
Свести семижды обрученную с ним Деву.

Ты слышал, — он сказал ему, — что Сатана,
Сбежал из темный Бездны и в пределах Рая,
Тревожил ночью этих двух во время сна,
И разорить хотел людей, интриги приплетая?
Ступай к полудню до Адама и поговори,
Как с другом друг, пока он от дневного Жара
От своих дел передохнуть укроется в тени;
Советом объясни, что ему жизнь даровала
Из состояний всех счастливейший удел,
Покуда счастье в его Воле, и свободною дана
И чтобы Волю эту он вполне уразумел,
И что в своей свободе, переменчива она;
И упреди, чтоб он не встал на ложный путь,
Чтоб опасался он и в мыслях и в свершеньях;
Скажи, опасность может с ног его столкнуть,
Что Враг всегда и всюду ждет его паденья.
И то что и теперь свои интриги он плетет,
Против всех тех кто в состоянии блаженства;
Насилие не нужно ему вовсе, он их ждет,
Посредством хитрости, покуда совершенства,
Их обделен он изначально; все это скажи,
Пусть будут наперед он к этому готов,
Чтоб он случайно не попался в сети лжи,
Неупрежденным и застигнутым врасплох.

В таких словах Отец изрек свое решенье,
Исполнив этим вечный свой Закон;
Крылатый Вестник получив распоряженье,
Без промедленья взмыл покинув Сонм;
Где среди тысячи пламен стоял укрывшись
Крылами яркими; блистательным огнем
По середине тех небес он отделившись,
В пространство устремился; с двух сторон,
Все расступились ему путь освободив,
Чтобы пробрался он дорогою кратчайшей,
До Звездных Врат, что на петлях златых,
Открылись как задумал Высочайший.
Там где обзор уже неограничен, ни пятна,
Хоть и не много видел; Глобус наш земной,
Смог среди прочих отличить, пусть и Земля,
С возделанными Кедрами над каждою Горой,
Была не ярче остальных; так Галилей
Ночное небо через линзу силился прочесть,
Воображая свои Области и Страны на Луне,
И хоть и не уверен, знал, они там есть.
Или как штурман корабля среди Киклад
Зрит Самос или Делос в очертании паров;
Все ниже и быстрей летит он на крылах
В Эфирном Небе меж бесчисленных Миров.
Уже подхваченный полярными ветрами
И воздух рассекая яростным крылом
Меж высоко парящими небесными Орлами
Неистребимым Фениксом казался он,
Что в Солнца храм, в Египетские Фивы,
Летит, закончить свой ушедший год,
Чтобы вновь воспрянув, с большей силой,
Там встретить новый солнечный восход.
И вот уж на вершине он восточной Рая,
Своим явлением Пространство озарив,
Он обернулся Серафимом, расправляя,
Шесть крыл блистательных своих.
Два, с плеч, спадая царским украшеньем
Блестящей мантией окутывали грудь;
Другая пара Звездным облаченьем,
Что расположены по центру и вокруг,
Небесными цветами ярко изливались
Златистым оперением сияла посреди;
А два последние свободно развивались
В своих цветах невыразимых позади.
Как Майи Сын, шикарным опереньем,
Он там стоял один, потряхивая им,
И наполнял душистым истеченьем,
Вокруг пространство уявлением живым.
Все Ангелы его немедленно признали,
Согласно с званием отдавая ему честь
Высокого небесного посланника встречали,
Покуда знали, что несет с собою весть;
Прошел он мимо их сияющих Шатров,
И вышел к полю их оглядывая Царство,
Где Мирра, Кассия и Бальзам среди цветов
Благоуханьем наполняли все пространство;
Где дикая природа с сладостью смешалась,
И в буйстве первозданной красоты,
Господством превосходным забавляясь,
В жизнь воплощала все свои Мечты —
Невинной Девы, выше правил иль искусства;
Неимоверная услада обольщенного ума,
В ее причудах своевольных тешить чувства
И как в дыханье все прекраснее она.

Адам узрел как он в благоухающем Лесу
Шел в толще диких насаждений пробираясь,
У входа своей Хижины; а Солнце по Утру
Лучами огненными книзу устремляясь
Спешило в чреве сокровенном Землю отогреть;
Адам в таком тепле и вовсе не нуждался;
А Ева, там внутри, ему готовила обед;
Отборными плодами стол уж накрывался,
Рукой, что предлагала, разжигая аппетит,
С молочных рек живительным нектаром,
Или из ягод с виноградом, жажду утолить;
И тут Адам воскликнул Еве с жаром.

Скорей, о Ева, посмотри в той стороне
С Востока, средь Деревьев, прибывает
Обличье то; подобно утренней Звезде,
На небесах дневных отчетливо сияет;
Похоже к нам несет Всевышнего он весть,
И должно нам принять как следует его;
Так поспеши, твои припасы, все что есть,
Твое все изобилие, угощенья и питье,
Неси скорее сюда, чтоб Странника Небес,
Почтить достойно, оказав ему всю честь;
Воздать дающему рука не оскудеет;
Дарами, что Природа удостоила нас здесь;
Сорвем мы больше, больше нам созреет,
Что учит не жалеть, когда возможность есть.

Она в ответ; «Адам, Земля что нас питает,
И ее чрева сокровенного священные плоды,
Что нам Отец одушевляя предлагает,
Без остановки здесь взрастают, только рви;
Лишь только те я бережливо сохраняю,
Чья влага усыхая придает особый вкус,
И в новом свойстве крепость обретают;
Но если просишь ты меня, потороплюсь,
И с каждой ветки из отборнейших плодов,
Я соберу для гостя дорогого угощенье,
Чтоб он надолго наш запомнил кров,
Перетряхну я все деревья и растенья;
Чтоб знал, что Землю нашу Бог не обделил
И пусть его он Небеса щедрее одарил.

И Ева обернулась, лишь успев сказать,
Поспешным взглядом, с мыслью одной,
Чем будет она Гостя дорогого угощать,
Как все подать и с хитростью какой,
Чтоб вкусы сочетаясь не утратили бы ценность;
В каком порядке, что добавить иль убрать,
И чтоб во всем он чувствовал полезность
И чтобы лишнего ему не перебрать,
И тонкое бы с грубым не перемешалось;
Срывала она лучшее с деревьев и ветвей
Что на Земле Индийской предлагалось,
С Востока, с Запада иль по среди морей,
В Пуническом прибрежье иль у Понта,
Иль в царстве Алкиноя, на вкус и цвет любой,
Плоды, в Раю, в приделах горизонта,
Под нежной кожей или грубой скорлупой,
Шершавые и гладкие, сухие или с влагой,
Она срывала, накрывая щедрый стол,
Огромными охапками, рукою неустанной,
Чтоб все что нужно было он себе нашел.
В питье ему из гроздьев винограда сок,
Морс выжимая ароматных, свежих ягод,
Душистых зерен сливки, сладкий мед,
Как равно всю целебную, живую влагу
Для чистоты ее сосудов, усыпая Землю
Благоухающими розами, подстать.
Тем временем Адам отбросив все сомненья,
Пошел Небесного Посланника встречать;
Примкнувшись, в завершенной полноте,
Его к себе сопровождал неизъяснимо;
Все было в нем одном и формы его все,
Что с никаким великолепьем несравнимо;
Рутинных церемоний, роскошью Царей,
С богатой свитой, чистокровными конями,
Жокеев в злате, что в помпезности своей
Ошеломляют и с разинутыми ртами,
Глазами провожают кавалькаду лошадей.

Приблизившись к нему, в приветливых словах,
Адам поклоном низким выразил почтенье;
«Приветствую тебя рожденный в Небесах,
Покуда форму дивную, и это облаченье,
Ничто кроме Небес не состоянье уявить;
И раз места счастливые у Тронов те что свыше,
Оставил ты теперь, чтоб нас здесь навестить,
То не почтишь ли нас под нашей крышей,
Где мы одни, вдвоем здесь пожинаем все дары,
Земли просторной, слава нашему Отцу;
В тенистой нашей хижине с дороги отдохни,
Плоды отведай, что растут у нас в саду,
Пока полдневная жара нас не покинет,
Сподручней будет, когда Солнце поостынет.»

В ответ он с Ангельским величием; «Адам,
За этим здесь я и таким ты создан в своем дне;
Где изначально все подвластно Небесам,
Где Силы высшие всегда найдут себе,
В тенистой Хижине твоей отдохновенье;
Веди же, буду рад твоим я гостем быть,
И до заката буду я в твоем распоряженье
И с радостью отведаю что хочешь предложить.»
И так пробравшись к его Хижине Лесной,
Что как беседка, где Помона улыбалась,
Казалось источала аромат свой неземной;
И Ева, без прикрас, в чем есть там показалась,
Прекраснее Нифм лесных иль трех Богинь,
Что на горе, на Иде всех дразнили наготою,
Встречала Странника, всем обликом своим,
Пленила его взоры, увлекая красотою,
Чья чистота в покровах сверху не нуждалась,
Покуда ни одна худая мысль изменить
Была не в силах, то что в нею уявлялось;
Тут Ангел поспешил вниманьем одарить,
Ее приветствуя, в волненье перед Девой,
Спустя века после Марии, второй Евы.

«Приветствую пречистая Небесная Царица,
Мать Человечества, в чьем чреве Сыновей
Гораздо больше в силах претвориться,
Чем всех плодов, что сорваны с ветвей,
С деревьев, что Всевышний к пропитанью
Нам даровал усыпав этот щедрый Стол.»
В траве он высился квадратным основаньем,
Сидения круглые вокруг покрыты мхом,
Ломился в угощениях от края и до края,
Во всем обилии собрав осенние плоды,
Хотя что Осень, что Весна в пределах Рая
Рука к руке с друг другом вместе шли.
Поговорили прежде, ведь не стынет та еда;
И тишину прервал в таких словах Адам;
«Прошу, Небесный странник, что Земля,
Здесь предлагает к пропитанию всем нам,
Пожалуйста испробуй ее щедрые даренья,
Все это благо, что Всевышний днесь
Нам к пропитанию отдал и к услажденью,
Все чем Земля богата наша здесь;
Для Духов Райских может пресная еда;
Но знаю точно наш Отец Небесный
Всех помнит нас и никого не обходя
Всем равно воздает и повсеместно.

Ему промолвил Ангел. Слався он вовек!
Плоды что дал нам здесь Отец Небесный,
В чем для Духовных сил стяжет человек,
То и для чистых Духов пищею прелестной;
Ведь сущностей разумных тонкую природу
Питать не меньше нужно, также как всему,
Земным, разумным устремлениям в угоду
Себе срывают в этом удивительном саду;
Для сердца чувство, для рассудка ощущенье
Для верха низ свой и для света своя тьма,
Таланты и возможности согласно усмотренью,
И у небес высоких своя грубая Земля.
Где видеть, слышать, обонять и прикасаться
И пробовать на вкус, понятья извлекать,
Усваивать и сравнивать, делиться и сливаться
И вещи в дуновенье мысли превращать.
И что бы не было, нуждается в питанье,
Для жизни, роста, утверждения себя;
Из грубых элементов тонкие создания
Себе свои слагают невесомые тела;
Земля к Воде стремиться, а Земля с Водою
Питают Воздух, а последний средь Огней
Эфирных, с наиблизкой к ним Луною;
Туманные пары ее, на зеркале морей,
Пока еще в ее не влились основанье.
В свою же очередь, для высших Сфер, Луна,
Не замедляет свое влажное дыханье,
Питая тем, что припасла для них ее Земля.
А Солнце свет свой изливая в Океане,
В Едином, в ком мы все заключены,
Питая всех и всюду огненным дыханьем,
Вбирает на закате эти влажные пары;
И хоть Небесные Деревья балуют нас даром
Плодами жизни накрывая с головой
И Виноград сочиться сладостным нектаром
И стряхиваем с веток с каждою Зарей,
Росу, подножье укрывая жемчугами;
Но все иначе здесь, и если уж сравнить,
И пусть в иных восторгах, с Небесами,
Его щедроты здесь почти не отличить;
И что здесь подано я с радостью приму.
Так принялись они за угощенья те что Ева
Им собрала на руку скорою в Саду;
На вид не Ангел, без разбора, тем что Дева
На стол накрыла он с поспешностью вкушал,
Не в шутку голоден; не так как Богословы
В писаньях представляют, видно запасал
Он наперед, плоды ее все поедая;
Легко посредством Духа претворяя,
Все в чем он пользу и значенье полагал;
Не удивительно; и если уж способны
С Огнем, Алхимики, (кто мог так заявить,
Звучит покуда слишком спорно),
Металл дешевый в самородки обратить
И прям такие как из золотого рудника.

Нагая Ева, между тем, служила у стола
Приятные напитки в чаши разливая;
Ее невинность, о, достойна была Рая!
Простительно вполне, то что собой она,
Могла увлечь Небесных Сыновей,
Прекрасным видом очи затмевая;
Но в тех сердцах, что выше всех страстей,
Любовь царила, не вникая в те лишенья,
Что Ад им уготовил ожидая их крушенья.

Закончив с пищей той которую Природа
Им предложила в обязательствах вольна,
Адам задумался, в чем есть ее свобода
И чтоб возможность, что была ему дана,
Не упустить, но разузнать о Мире свыше;
Незримом том порядке и строении вещей,
Его созданиях совершенных, много выше,
Превосходящих славу бренных его дней;
Чьих форм небесных лучезарное сиянье
Намного превышала человеческую стать,
А Сила затмевала времена и расстоянья;
Не зная как бы лучше слово подобрать,
Так обратился он к Посланнику Небес.

Живущий рядом с Богом, знаю я теперь
Какую милость оказал ты человеку,
В обитель эту снизойдя, среди потерь,
Вкусить плодов, войдя в земную реку,
Что пищею не Ангелов, но принял ее ты,
Что на высоком Небе, вне сомненья,
Не подают; что скажешь для сравненья?

Крылатый Иерарх ответил; «О, Адам!
Отец един наш, здесь с пути не сбиться;
Все вещи, от него исходят нам,
И если добродетели и блага не лишиться,
К нему же и вернется в качестве своем,
Исконном, в свой первичный элемент,
Где в разных формах, суть одну, во всем
В своих созданиях уявляет жизнь и свет,
Согласно степени и мере удаленья;
Чем ближе Сфера у подножия Венца,
Тем тоньше и духовней в ней творенья,
И более способны к сути нашего Отца
Они касаться, пока тело не пробьется
Для жизни чистых Духов, каждому под стать;
Насколько оно лучше с ним сольется
Настолько разделить с ним благодать
И его мощь и силу будет в состоянье;
Так стеблем дерево взрастает от корней
И кроной листьев распускается ветвями,
Что легче и воздушней в сущности своей,
Дыханием Цветов все тело завершая
И Дух благоухающий повсюду источая,
С незримою природою сливается своей.
Цветы, к питанию плодами обернувшись,
По мере истончения возвышается к Богам,
И к Духам совершенным прикоснувшись,
Дарует чувство с осознаньем существам —
Обеим статям, плотской и разумной,
Где ум свой с пониманьем черпает душа,
А также смысл жизни, слишком грубой,
Чтоб непрерывно в ней искать саму себя,
С ее идеями, что как бродячие собаки,
Бегут и рыщут всюду злы и голодны,
Или надеждой ослепляя, слишком сладки
Неощутимым чувством в море лжи;
Слова к вам ближе, к нам скорее чувство,
Хотя и различаясь в качестве своем,
И в них, порой, не меньшие безумства,
А в целом суть одна, повсюду и во всем.
Затем, не удивляйся что Всевышний
Предусмотрел во благо, коль не отрекусь,
И рядом, вырвусь к жизни высшей,
И в сущность должную с тобою претворюсь;
Нагрянет время и глядишь не за горами,
Когда разделят с Ангелами Люди свою стать,
Когда должны будут смериться в послушанье
И с пищей легкой не придется выбирать;
От этого телесного питания, быть может,
Тела все ваши к Духам обратятся наконец
И совершенствуясь способность преумножат,
В Эфире возвышаться, прямо под Венец;
И как и мы, на выбор, будут в состоянье,
Здесь пребывать и на Высоких Небесах;
Коль будете тверды вы в послушанье
И неизменные в любви, во всех Мирах,
К Всевышнему, кого вы есть потомство;
Пока же радуйтесь Земле и Небесам,
Боюсь что вам осмыслить еще сложно,
То счастье наивысшее дарованное нам.

На что Глава всего людского рода отвечал,
О добрый Дух, о Гость наш благосклонный,
О как на редкость все ты складно рассказал,
Путь указав к познанью превосходный,
От центра в круг и вглубь незримых Сфер,
Где в созерцанье всех уявленных творений
Взойдем мы шаг за шагом в тот придел
Где сможем мы узреть Творца Вселенной.
Но нас предупреждаешь, если в послушанье,
Не просветишь ли, что имеешь ты ввиду;
Ужели и впрямь изъявим мы желанье
В повиновенье отказать Всесильному Отцу;
Тому, любовью чьей поднялись мы из пыли,
Кто одарив блаженством здесь нас поместил,
Что человек в своих желаниях не в силе,
Постичь или понять коль сам не пережил?

О Сын Земли и Неба, за блаженство все
Быть благодарен должен ты Небесному Отцу;
А что ты остаешься в благосклонности его,
Себе обязан будь и послушанию своему.
На этом и держись, тебе мое предупрежденье;
То и имел ввиду я и прислушайся к нему,
Покуда изначально ты венец творенья
И создан совершенным, слава нашему Отцу,
В извечном пламени нетленною искрою;
И все то благо, что даровано тебе,
В свободной Воле, что всегда с тобою,
Не станет подчиняться Року иль Судьбе.
И должен знать ты, что такой нет силы,
Что сможет здесь тобой повелевать;
И хочет он, чтоб мы ему служили
По доброй Воле, и не хочет даже знать,
То что Сердца желают в принужденье,
Покуда если мы Судьбой принуждены,
То не свободны наши устремленья,
А значит нами управляют, а не мы.
И я, и Ангельское Войско, что у Трона,
Мы в послушанье счастливы, как ты;
Для нас и быть не может лучшего Закона,
Покуда только так от Зла ограждены;
И потому по доброй Воле мы покорны;
Свободен выбор, с ним лишь наша Власть,
Чтоб оставался к нам он благосклонным,
Должны держаться за него, чтоб не упасть;
А кто то пал в своем упрямом ослушанье
С Небес высоких в глуби Бездны роковой;
Из самых ни на есть счастливых состояний
В глубины Преисподни, мрачной и глухой!

Адам в ответ; Наставник наш Небесный,
Премного счастлив я от твоих слов,
Звучанье их намного более прелестней,
Чем звуки, что с окрестных всех Холмов,
Нам изливают в своих песнях Херувимы,
С Небесных Сфер; отрадно для меня,
Узнать, что изначально мы неуязвимы,
И то что с сотворенья Воля нам дана,
Свободной в выборе; затем и не забудем
С покорстве сердцем чтить его Завет,
И в послушании Всевышнему прибудем,
Кто, неизменным, дарит жизнь нам и свет,
Наш Ум в единстве укрепляя и поныне,
Но что в Раю случилось, с твоих слов,
В сомненье я, коль если не в унынье;
Желаю знать я что средь Ангельских рядов
Стряслось; не будешь ли любезным,
Нас просвятить, что там произошло;
Должно быть странным это иль чудесным,
Что в тишине Священной, от всего,
Достойно быть услышанным; поведай,
Покуда день нас ожидает впереди,
Ведь Солнце к полдню лишь еще на Небе,
Едва переступив на пол своем пути.

Так разузнать желая все он вопрошал;
Слова обдумав, вскоре Ангел отвечал.

Вопрос уместен твой, о первый из людей,
Вот только бы не впасть еще в кощунство;
Ведь, согласись, что в тьме земных идей,
Где безраздельно правят ваши чувства,
Ужасно тяжко все движенья передать
Незримых Духов, что в Войне Небесной,
Покуда в силах ли еще вы понимать,
Что им открыто всем и повсеместно;
И Как мне говорить о тех без сожаленья,
Кто в совершенном состоянье пребывал,
В превосходящей славе, но в паденье
Блеск изначальный в Бездне утерял;
И как, здесь будучи, способен буду я,
Все тайны Мира высшего раскрыть,
Что может, вовсе, незаконно? но тебя,
Пожалуй, все же, попытаюсь просвятить.
И уявлю я вашим чувствам для сравненья
То что еще постичь не в силах вы, увы;
Представлю мир духовный к обозренью
В обличиях телесных, сферы красоты.
Ведь если дом Земной Небесной тенью,
То вещи те, что недозволенно вам знать,
Здесь уявляются друг друга в отраженье
Намного больше чем привыкли полагать.

Когда в предвечном Хаусе была еще сокрыта
Вселенной этой Твердь, по центру, в Небесах,
Подвешенной в твореньях многоликих,
И Мира этого еще, в бесчисленных Мирах,
Еще в помине не было, когда в тот день
(Ведь Время продолжает всюду вечный ход
И Вещи преходящи и всего лишь только тень,
Что в настоящем, прошлом, в будущем живет,
И только Вечности извечное движенье
В себе не ведает ни края и конца)
В тот день, в Великий год, с начала сотворенья,
Все Ангельское Воинство призвали Небеса,
Что без числа, пред Высочайшим Троном,
Со всех концов, пространственным Огнем,
И Иерархами, Главой над каждым Сонмом,
В рядах сияющих предстали пред Отцом.
И сотни тысяч золотых Знамен и Флагов
Расшиты в Золоте, Блистали на Ветру
Между последним и ведущим Авангардом,
Согласно Иерархии и Званию в Строю;
На них, в Пространстве, ярко пламенея,
Блистала Летопись Деяний и Времен;
Любовь и Доблесть, несгибаемое Рвенье,
В Рекордах вечных отпечатана Огнем.
Так в Сферах, вкруг, они невыразимо,
Отца, кто несказуем, обступили, а внутри,
Сын, с ним единый, восседал неизъяснимо,
Подобно на вершине пламенеющей Горы,
Та что незрима в ослепительном сиянье,
Воскликнул; «Ангелы, О Света славные Сыны,
Престолы и Господства, Силы и Начала,
Вот вам решение мое, услышьте его вы,
Чему быть ныне и вовеки неизменным;
Сегодня свет увидел Сын единый мой,
Помазанный Огнем Горы моей священной,
Теперь по праву руку будет здесь со мной!
Его Царем отныне я над вами назначаю,
Главою Сонмов Ангельских и всех семи Небес,
Где перед ним склониться всем повелеваю
Признайте Бога в нем, хотя во тьме завес,
Но в Вечном Пламени нетленною искрою;
Сплотитесь все под Царственной рукой,
И слитными в одно, единою Душою,
Сольетесь навсегда с Небесною стезей.
Но кто откажет мне в непослушанье,
Тот сам порвет союз наш, и в тот день
От Бога, в Бездне, будет ждать его изгнанье,
Где в тьме кромешной обратиться в тень
На веки без надежды на спасенье. «

В таких словах увещевал всех Высочайший,
И всем, казалось, он благоволил,
Но был средь нас Архангел жесточайший,
Что гордость и тщеславие свое скрыл.
Тот день, как и другие, в песнях и веселье
Возле Горы священной мы все вместе провели,
Кружа мистические танцы в звездной Сфере,
Вместо колес с Планетами внутри
На Колесницах рассекая все пространства,
В хитросплетенных лабиринтах, вечно вспять,
Без остановки устремляясь в постоянство,
В едином, чтобы в нем рассыпаться опять;
Во всем что лучше рушит соразмерность,
Себе выискивая прибыль и расчет,
И извлекая из теней закономерность,
Чтоб, увязав с Единым, выставить свой счет,
И тем смягчить и сгладить милое звучанье,
Согласовав с Отцом ее прелестный тон,
Чтобы с гармонией ее ладило дыханье
И чтоб услышав был он ею восхищен.
День, между тем, клонился к завершенью
(Покуда также и у нас Заря и свой Закат,
Хотя и без нужды, скорее дополненьем,
Чтоб ощущали мы движенье, так сказать)
И преступили все мы к трапезе приятной,
Оставив танцы наши, в жажде, голодны;
Там где мы днем кружились, в час закатный,
Едою ангельской накрытые столы,
Ломились в изобилии, рубиновым Нектаром,
В златые чаши, до краев, и в жемчуга,
Полились, угощенья, щедрым даром
Вином изысканным, что дарят Небеса.
В Венцах цветочных, среди райского цветенья,
Вкушали лежа мы те яства и питье;
В уединенье сокровенного общенья
Бессмертие и счастье испивали мы свое.
И не боялись утомиться в пресыщенье;
А изобилие Всевышнего, со всею полнотой,
Превыше слов и всякого сравненья;
Нас засыпал он своей щедрою рукой
Безмерным благом, его с нами разделяя.
И вот уж снова выдохнула Райская Гора,
Небесной Ночью ее в Космос устремляя;
Откуда Свет и Тень, в одном, но все же два,
Сменив на тени, Ясный Лик сокрыв от нас
И в Полумраке погрузился блеск огней,
(Ведь наши Ночи не такие как у вас,
Светлей быть может ваших самых ярких дней
И не скрывают Пламя темной пеленою);
Росою розовой затмились все глаза
Влекомые повсюду призрачной красою;
Лишь очи Высочайшего не знающие сна,
В себя вмещали бесконечное пространство,
По ширине и вглубь незримый тот придел,
Где Глобус ваш во всем своем убранстве,
Лишь тень от бледной тени, хоть удел
Один и тот же, на пространственной равнине,
(Ведь Божья Обитель в своем множестве одна),
Где Сонмы Ангелов с высот и до низины
Стоянками рассыпались смыкая все Края,
Вдоль Рек живых текущих к Древу Жизни,
Разбив свои Шатры без счета и числа,
Сомкнуты на Царях Небесных Легионов;
В потоках свежих и пронзительных Ветров,
Они неслись в виденьях высших Тронов,
Как наяву, или в иллюзиях своих Снов;
За исключеньем тех кто зная направленье,
Всесильного Престол, все ночи напролет,
Пел в своих Звучных Гимнах в вдохновенье,
Чтобы могли услышать все как он поет.
Но не из этого был к жизни пробужден,
Кто среди вас теперь зовется Сатаной;
В исконном имени средь нас не слышен он,
Пока у вас явился в стати он другой;
Из тех он первых, если и не наивысший
Из Ангелов, велик в Могуществе своем,
Кто некогда в Отцовской Милости возвышен,
Но своей ревностью и завистью сражен,
К его Сынам ближайшим возле Трона;
В тот день Всевышнего снискав себе почет,
Когда Мессия был провозглашенным,
Царем Небесным, (да и кто теперь сочтет),
Он в этом усмотрел к себе пренебреженье
И в гордости задетый был он оскорблен;
Сокрытой злобою закралось в нем презренье
И в сумерках, за полночь, когда сон
Являет призраков радушные виденья,
Со всей решимостью подбил свой Легион,
Сместить Отца Небесного с Престола,
Своим высокомерьем гордым ослеплен
И пробудив ближайшего к себе для разговора
В таких словах он говорил ему тайком;

Мой Спутник, ты все спишь, но нет такого Сна,
Покуда частью неделимой в Вездесущем,
Ничто не в силах здесь затмить твои глаза;
Ты помнишь, тот Завет, что в день минувший
В Раю нас наставляли Высочайшего уста?
Я тоже домогался твоих мыслей в этот день,
Трудились вместе мы в Едином, ты и я,
И отличить способны были мы от света тень;
Так от чего теперь ты дремлешь в разделенье,
Когда нам вместе пребывать здесь суждено,
А значит нет у нас здесь собственного мненья;
Мой Друг, пора за дело, в путь, уже давно.
Ты видишь, что того, кто в слове несказуем
Давно Законы ожидают утвержденья своего,
И те кто в разуме своем непредсказуем
Нам в услуженье уявят указания его;
К тому же, нам с тобою здесь не безопасно,
Полны превратностей для нас эти места;
Сомкни все Множества которых мы негласно
Ведем, Главой, с тобою вместе, ты и я.
Отдай приказом им свое распоряженье,
Как только Ночь раскинется тенями в Небесах,
Тот кто в мое примкнется построенье,
Те в новый Дом со мной последуют в Снегах,
На Север, где займем мы свою Землю,
Там мы достойно встретим нашего Царя —
Мессию, тот кто не приемлет возраженья,
И чей Закон во все приделы и края
С триумфом средь своей Иерархии Небесной
Он объявить намерен всем и повсеместно.

В таких словах враждебный Ангел убеждал,
И тем увлек неосторожный разум в нем,
Влияньем недобрым; тут же он созвал,
Объединив все свои множества в Одном;
Все Силы и Господства под своим Началом,
Увещевая всех как был научен Сатаной;
Что Ангел Высший упредил его сигналом,
Пока сокрыто будет Небо в темени ночной,
Под Знаменем его Иерархии Небесной,
Должны всеобщий предпринять они отход;
И приведя причины был казалось честным,
Хоть и в словах двусмысленных был горд,
Посеяв средь рядов туман и беспокойство
И этим самым к разобщенью склонял;
Но все повиновались принимая руководство,
В его словах услышав к действию сигнал,
Великого Владыки, их главою Легиона;
Вне вся кого сомненья велик на Небесах
Он Именем своим был высочайшим среди Сонма,
Прославлен в звании во всех своих Мирах;
Подобен Утренней Звезде он был собою,
Чей Свет затмил собою стаи ярких Звезд,
Треть из которых он увлек смешав с Землею,
Из Сонма своего, сомкнув Небесный Мост;
А в это время в Вечном Оке неизменном,
В ком мысль видит все сокрытые Миры,
Что светит ярко на Горе Священной,
Среди златых Светильников внутри,
Пред ним горящих каждой ночью темной,
Созрел мятеж, что и без них увидеть все,
Способны в нем, кто в Славе уявленный,
Средь Сыновей Зари, в могуществе своем;
Во множествах разрозненных единым,
Так молвил он единственному Сыну.

«О Сын, в ком моя слава, мощь и красота
Блистает ярко в ослепительном сиянье,
Приемник мой, пришла теперь пора,
Нам заявить о нашей Власти и призванье;
С каким Оружием, что наше с давних пор,
Удержим вместе что от Бога или Царства,
Восставший Враг намерен свой Престол
Воздвигнуть, чтоб с нами мог сровняться,
На Севере пространном, для себя лишь одного;
И более, на этом не желая быть довольным,
Он хочет нашу Силу в схватке испытать,
Иль наше право, в устремленье своевольном;
Держать совет пора и срочно созывать,
Оставшиеся Силы, призывая к сохраненью,
Чтобы случайно нам не утерять,
Наш Храм, что в нашем здесь владенье,
Или Вершину на Горе что все хотят занять.»

На это Сын с невозмутимым ясным взором,
В Небесном блеске излучая дивный свет,
Неописуемом ни в чувстве и не словом,
Такой на усмотрение озвучил свой ответ;
«Отец Всесильный здесь ты верно ставишь
На осмеяние злобное противников своих,
Смеясь над их тщетой и ведать не желаешь
В ничтожных замыслах волнения все их;
Чем больше в нелюбви меня не терпят,
Тем больше в Красоте и в Славе неземной
Восторжествую я, пока тебя не встретят,
Покуда в Царственном Могуществе, с тобой,
Быть должно всем и гордость вся ничтожна,
Что дал ты силу в этом месте пресекать;
В явленьях превосходных все что ложно,
И всех Мятежников твоих я буду усмирять;
Пусть Истина все взвесит на своих Весах
Иль буду при тебе я наихудшим в Небесах.»

Так Сын промолвил, но мятежный Сатана
С крылатым Легионом далеко ушел вперед;
Как Звезд в Ночи бесчисленная тьма,
Сонм его ярко освещал небесный Свод,
Или Звездою Утра, иль сверкающей Росой,
На Солнце, жемчугом, на листьях и цветах,
Престолы мощных Серафимов, по прямой,
Переступил он все пределы в трех Мирах.
Перед которыми, Адам, твои Владенья,
Твой Глобус дивный с необъятной долготой,
Вглубь Океана, что в твоем распоряженье,
И Райский Сад, что прибывает здесь с тобой,
Лишь частью малой всей Земли и Океана;
Продвинувшись, в пределы Севера вошли,
Где Сатана расположился своим станом,
Взобравшись на вершину пламенной Горы,
Там где стеною зубчатой цепь горная стоит,
И Пирамиды в Башнях точат свои грани;
Где среди Скал Златых вершинами бежит,
Скала Алмазная средь пустоши песчаной.
Там свой Дворец воздвигнул Люцифер;
(Во всяком случае так это Построенье
Воспринимают в представленьях у людей)
Что с Божеством он ставит в уравненье,
И потому в своих виденьях подражают,
Чтобы Посланник Неба уявился среди них,
За этим и в Пространство устремляют,
Вершину той Горы в Собраниях своих;
Покуда в ней все чувства и все мысли
Собрались воедино свой совет держать,
Но раз нельзя понять или осмыслить,
И что во Имя лучше предпринять,
Не ведают вполне и встречи их бывают
Не те что представляется порой,
Покуда Царь их в каждом прибывает;
Так в слове в перемешку с клеветой,
Он истину подделал словно был влитой,
Ко всем их слухам свои взоры обращая;

«Престолы, Силы, Власти и Господства!
Коль эти Звания не просто звук пустой;
Ведь Власть теперь по праву первородства,
Согласно с Волей Высшею другой,
Царя Помазанного именем присвоил;
И за него мы спешкой полуночною теперь,
Здесь разбираемся что ныне он устроил,
И право гнусно обманул нас подлый Зверь.
Что лучше предпринять с напастью этой;
С неслыханною дерзостью он требует опять;
Что делать с этою душою нам нагретой
Или ей поклоном низким почести воздать?
Ценою неподъемной даже одному,
Но двое — как стерпеть мы сможем это,
Когда он показался в своем облике ему
И образ уявлен в господстве его света?
Так говорите, кто здесь скажет лучше,
Научит кто, как сбросить его гнет?
Или прогнетесь перед ним еще вы круче,
Покорно уступая пока все не отберет?
Вы не позволите, еще пока вас знаю,
Ведь правы вы, иль не желаете вы знать,
Что Небожители и все Сыны вы Рая;
Никто пред вами свою Волю изъявлять
Не смеет здесь, и даже если разнородны,
Вы не смотря на это одинаково свободны.

Иерархии свобода не противоречит,
Прекрасно могут ладить меж собой;
Какая Воля, даже высшая, перечить,
Нам здесь способна, самовластною Рукой,
Когда мы все без исключения в Едином;
В одной и той же Власти, той же Красоты,
Нет среди нас ни слабых и не сильных,
А значит в Воле нашей одинаково равны?
Какой Закон его, когда и без Законов
Ни в чем не ошибается и знает все вперед;
Владыкой мало, еще хочет и поклонов,
И обожать еще должны его мы гнет,
И Звания Высшие, которых не отнять
Должны забыть и все что наше все отдать?»

Не пререкаясь с его дерзкими речами,
Все молча слушали, один лишь возразил,
Средь Серафимов Абдиилом его звали,
Что с пылким рвением Отца боготворил,
Покорным в исполненье указанья,
В пылу неистового рвенья так он говорил;

Кощунственная ложь пропитана в гордыне!
Кто ж мог, воистину, теперь предположить,
Что речи дерзкие на Небе эти ныне,
Приходиться кому то так произносить.
И не кому то, а тебе, кто выше вознесенным,
Над равными, каким же надо быть,
Ему неблагодарным здесь и злобным,
Чтобы в таких словах пытаться убедить.
Как смеешь ты Отца чернить хулою
И под сомненье ставить указания его,
Чтить его Сына, что с ним правою рукою,
Кто перед нами всеми возвеличен высоко
И перед кем должны мы все склониться,
С Отцом единым признавая в нем Царя?
Как ты посмел, иль может тебе мниться,
Что все, что предначертано, все зря,
И каждый здесь под собственным Законом,
Свободной Волей в силах насаждать,
Свободу среди равных, под своим уклоном,
И каждый Царь себе, свое здесь навязать,
Способен Богу всякой прихотью своей?
Здесь ты не прав, способен ты оспорить,
И в силах Вечный ты Закон переписать,
Способен в лучшей ты Свободе перестроить,
Того кто и тебя и все Господства в Небесах,
Образовал, определив пределы бытия?
Мы знаем все, нас нет ему дороже,
И что о нашем благе он заботиться всегда;
И знаем как он к нашим чувствам осторожен,
Далек от мысли сделать менее себя.
Напротив, всех нас к счастью возвышая,
Объединяет всех под собственной Главой;
Все ближе в свою Сферу увлекая,
Где нету слов таких, как свой или чужой.
И как озвучил ты, едва ли справедливо,
Перед Всевышним все мы здесь равны;
Власть равных среди равных прихотлива,
А возомнил сам наивысшим будешь ты.
Иль Войско Ангельское больше не в Едином,
Равняясь в Сыне порожденном, словом чьим,
Все вещи произвел Отец всесильный,
И среди Духов Райских ты совсем другим?
В нем создана по праву первородства,
Иерархия Небесная, и ты, и весь наш Сонм,
Все Власти, все Престолы и Господства,
Без исключения, увенчаны в одном.
И Сын единый с Высочайшим, в его Славе,
Нас никогда не омрачит, но ярче вознесет,
Покуда он главой, с единым, в его праве,
И наши множества в себе он все несет;
Его Законы неизменно наш Закон,
Вот где сияешь ты в уме своем превратном —
По Воле высшей исчезаем мы в одном,
И все что с нею получаем мы возвратом.
Уйми неистовою ярость искушая;
Умерь все притязания пред Сыном и Отцом,
И может милость снизойдет для нас другая
И добрый мир мы снова вместе обретем.

Так ярый Ангел воспротивился, но тщетно,
Его волнение никто не поддержал,
Найдя что речь его была неосторожна,
И опрометчива, на что Отступник отвечал
Вдвойне заносчив в гордом ликованье;
Ты утверждаешь, то что созданы мы в нем?
К чему привлек он труд своих созданий,
Рукам, кто к замыслу его был привлечен —
Где Сын с Отцом одно? поистине, чудесно!
Хотя и объяснить, увы, не суждено,
Однако как звучит свежо уже и лестно,
С ученьем этим мы познаем вскоре все.
Когда, кто знает, появилось то творенье?
Ты помнишь сам в тумане своих снов,
Откуда среди нас твое возникновенье
И кто Творец твой среди множества Творцов?
Когда мы были таковыми времени не знаем,
И кто до нас был также, и не ведаем путей;
Саморождёнными невесть откуда пребываем,
В потоке вечном силой собственной своей.
Когда и чье неотвратимое движенье
Сомкнуло эту Сферу, где затем нашли
Все обитатели Небес свое рожденье —
Пространства бесконечного Эфирные Сыны.
Вся наша мощь лишь нам одним принадлежит,
Рукою правой, чем владеем и владели,
В свершеньях нам открыть все подлежит
И кто здесь равен нам мы выясним на деле.
Тогда и ты узришь хотим ли мы прощенья
Вымаливать у Трона всемогущего Царя
Или со всех сторон обступим в окруженье;
Лети, неси ответ наш Сыну, уж пора,
Пока в своем полете ты далек еще от зла.

Лишь он сказал и словно эхом в глуби водной,
Согласный ропот одобренья пронесся средь рядов,
Но дерзкий Серафим был непреклонный
И вновь возвысил голос в окружении врагов.

Богоотступник, ненавистный Дух слепой,
Уже вполне предвижу я твое падение,
Увлекшим вместе Сонм несчастный свой,
А вместе и влияние дурное в самомненье,
Что повлечет расплату за восстание твое.
Отныне можешь больше ты не опасаться,
Как сможешь ты господство Сына обуздать;
Законы кроткие, к чему им уявляться,
Их на себе ты вскоре будешь ощущать;
Теперь прутом железным Скипетр Златой,
Что сам отвергнул, усмирит непослушанье,
Теперь услышал я совет премудрый твой,
Но покидаю я не от угроз твое собранье.
Хочу я удалиться от Шатров твоих превратных,
Над коими нависло огненной стрелой,
Небесный гнев, что яростью внезапной,
Не будет различать кто свой, а кто чужой.
Жди молнии и громы над своею головой,
И берегись чтобы поядающий огонь,
Здесь не пожрал тебя и твой мятежный строй;
Поймешь тогда ты сокрушаясь может быть
Кто здесь творит и кто способен истребить.

Так молвил Абдиил оставшись непреклонным,
Средь Воинства восставшего и только он один,
Оставшись верным Среди Духов вероломных,
Неустрашимый, беспристрастный Серафим,
Любовь и преданность не ставя под сомненье;
И ни число мятежников бесчисленная рать,
Ни ложь, ни клевета, ни брань, ни разделенье,
Не в силах были правду в нем поколебать.
В уме и духе оставаясь неизменным,
Шел сквозь их Сонм враждебный и слепой,
Испытывая злобный дух пренебреженья,
К их Башням обреченным повернувшийся Спиной.

Рафаил продолжает свое повествование о том как Михаил и Гавриил были посланы сражаться с Сатаной и его Ангелами. Описание первого сражения. Сатана и его силы отступают под покровом ночи. Он призывает своего Советника, чтобы тот изобрел ему дьявольские машины, которые на второй день сражения, приводят в замешательство и сеют суматоху в рядах Михаила, но под конец они подымают горы и сокрушают ими восставших Ангелов и их дьявольские орудия. Тем не менее восстание еще не подавлено и на третий день небесной войны, Бог посылает Мессию, своего Сына, для которого он приберёг славу этой победы. Тот, именем своего Отца, прибывает на место сражения, приказывая своим Сонмам стоять с обеих сторон, пока он на своей Колеснице, вооруженный молниями и громами, врезается в самую середину восставшего Легиона, расстраивает их ряды и более неспособных к сопротивлению преследует до самых границ Рая; стена разверзается и Сатанинский сонм падает в бездонную Бездну. После этого Мессия с триумфом возвращается к Отцу.

Всю ночь бесстрашный Ангел Райские поля
Пересекал один, Небесные Равнины,
Чрез все пространства пока новая Заря,
Вращением стрелок часовых, от середины,
Лучами первыми небесные Врата,
Не распахнула своей розовой рукою;
Таила Нишу скрытою Священная Гора,
Где Возле Трона Бога, Свет со Тьмою,
Сменяясь чередуются в вращении своем,
В друге друге вымещая Хаос вечных снов;
Как Ночь кромешная сменяет себя Днем,
Играет Светом, сбросив свой покров;
Пока в своих тенях является пред Тьмою,
Последняя спешит их уже скрыть,
И рано или поздно спрячет под собою,
Где Тьма способна все что хочешь уявить
Покуда Мраком Свет предвечный правит;
И вот разлилось Утро новою Зарей,
Таким как на высоких Небесах оно сияет,
Упрятав Ночь в лучах Восточных под собой,
Накинув на себя Златое одеянье;
Пространство вдоль и поперек, среди огней,
Несметными Рядами в ослепительном сиянье,
Средь Колесниц и пламенеющих Коней,
Что выбивают искры в вечном отраженье
Предвечного Огня, так он увидел это все;
Войну Небесную узрел он в зарожденье,
Поняв, что здесь уже все в ожидании ее;
Премного счастлив слиться средь их Сонмов
Под радостные возгласы всеобщие, что вновь,
Один вернулся из отпавших Легионов,
И цел, во всеоружии, стоит средь их рядов.
Затем, под одобрения, пошли к Горе Превышней,
Туда где на Престоле Высочайший восседал
И там, из Облака Златого, голос еле слышный,
К нему и всем кто рядом с ним воззвал.

Да, Божий раб, сражался ты достойно
И среди мятежных множеств Дух не променял,
Затмившим спесь заносчивого Сонма,
Во имя Истины высокой слово отстоял;
И за свидетельство всеобщим порицаньем
Гонимым, что несносней может быть,
Похуже всякой силы недопонимание
При этом самому мятежником прослыть;
Там где у Бога ты хотел лишь оправданья,
Увидел Мир упрямство в несогласии твоем;
Теперь тебя попроще ждет заданье
И в помощь тебе будет дружественный Сонм;
Теперь назад вернешься с большей честью,
Чем был осмеянным когда их покидал,
И силой утвердишь Закон своею вестью,
Всем кто в своей лишь правоте все отрицал.
Чтоб право возымел Посланник их небесный;
Ступай Князь Воинств славных Михаил,
И ты Князь Ратной Доблести будь вместе,
Архистратиг Небесный, моя Сила Гавриил.
Сынов несокрушимых к полю брани,
Вперед видите мой преславный Сонм,
И встаньте супротив неисчислимыми рядами,
Пусть ополчившийся, безбожный Легион
Средь вас увидит соразмерное число;
Оружие мятежное не устоит перед Огнем
И бунт отчаянный рассыпается в ничто,
Чтоб знали кто здесь пребывает вместе в нем.
Гоните прочь с Небес их за пределы Рая,
Чтоб не позволена было им Божья благодать;
Всем кто не ценит думать не желая,
В других местах все им придется осознать,
Средь пропастей Тартара им уявятся владенья,
Где Хаос огненный их ждет уже паденья.

Так тот Верховный голос его там увещевал,
Но тут Златая Туча, над Горою что висела,
Внезапно почернела и сокрывшись он пропал,
Исторгнув пламя в знак разбуженного гнева;
И рев Фанфар Эфирных, звук ужасный,
Всем Сонмам возвестил, что время выступать,
Сомкнув их всех в ряды командой властной —
Все Силы Сфер Небесных воинскую рать.
И молча с музыкой небесной Громовержца,
Сонм неприступный двинулся вперед,
Такой что доблесть пробуждает в сердце,
В свой дерзновенный и рискованный поход,
Под руководством Первых, за Отца и Сына;
Нет такой силы, что способна их прогнуть;
Ни беспросветный Лес, ни Горы ни Долина,
Ничто не сможет строй небесный пошатнуть.
Непостижимые в пространственном движении,
Их Воздух неизменно над Землею возвышал,
В Эфире, средь стихий, в своем смешенье;
Как стаи птиц в Эдеме, коль увидел и узнал,
К тебе Адам летят свои услышать имена;
Так устремляясь через все пространства,
Десятикратно вглубь им уявлялась та Земля,
Сменяя раз за разом пестрое убранство,
Средь Сфер незримых где теряют все и вся,
В предвечной пустоте, но вот на Горизонте,
Им уявилось среди Северных Широт,
Как Сонм восставший в яростном полете,
На крыльях рассекал Небесный Свод.

От края и до края, вглубь горящей Сферы,
Их Копья лученосные как Солнце на Заре;
Щиты златые и воинственные Шлемы,
Тщеславны и горды в неизреченной красоте,
Казалось своим блеском все вокруг затмили,
Сплотившись под началом Сатаны,
В неистовстве отправиться спешили,
Дорогой яростной по сень своей Звезды.
В своих надеждах сокровенных пологая,
В тот самый день, восставшие войной,
Кто в слове Несказуем им в пределах Рая
Уступит все, коль овладев его Горой,
Незримою Вершину они силой завоюют
И возведут Архангела мятежного на Трон,
Но тщетны все, не важно как малюют
В мечтах честолюбивых, им не светит он,
Чрез тернии к звездам неизведанной стезею;
Казалось поначалу странным это нам,
Что Ангелы одни против других идут войною;
Все те кто некогда в единстве пребывал,
В пространстве звездном, схваткою свирепой,
Отвоевать желая свое право на него,
При том от одного Отца, Сынами света,
В согласии и счастье воспевали мы его.

Но возглас громкий среди нас уже раздался,
Что к битве за пространство призывал,
В своих намереньях уже никто не умягчался,
Пока все больше с нею кротость забывал.
И Сатана превыше, словно Бог несокрушим
На Колеснице, в своем Солнечном убранстве,
Средь Херувимов, под Щитом своим Златым,
Переступал непостижимо все пространства;
В лучах сияющий с блистательного Трона
Сошел, дистанцию меж нами сократив;
Лицом к лицу, уже вплотную оба Сонма,
На расстоянье грозном друг от друга супротив;
Враждебный Авангард свирепо угрожал,
Пока еще все не сцепились в схватке роковой;
Все ближе Сатана свой облик уявлял,
Средь Алмазных Башен наших, словно свой;
И возмущенный дерзостью бесстрашный Абдиил
Так размышляя сам с собою говорил;

О Небеса! Как можно с этим согласиться,
Где верность с долгом не хотят уже и знать
И не желая как то с Высшим примириться,
При этом могут с Высшим сходство уявлять;
Иль не должны оставить их достоинство и сила,
Всех тех кто все уже на свете променял
И слабый должен увлять себя всесильным;
Каким бы сильным он себя не представлял?
Такого быть не может и я должен испытать,
Того чей ум нашел превратным я и лживым;
В бою он должен свою правду доказать,
Иль не должно быть это справедливым?
Пусть силой и мечом ее на поле защитит;
Коль за нее готов он встать теперь горою;
Ведь истина одна и непременно победит,
Какой бы не был спор и тяжбою любою.
Жестока схватка там где разум с грубой силой,
Но неизменно всем известно нам одно,
Для разума она не станет здесь могилой,
И сила неизменно утвердить должна его.

Так размышляя, он на встречу Легиону
Покинув строй свой выступил вперед,
Где дерзкий Враг почти открытым его взору,
В негодовании что закрыт ему проход,
И в отдалении недоступен бросил вызов свой,
Вступить на поле с ним в открытый бой.

Ну что, гордец мятежный встретили тебя?
Достичь вершин небесных ты намеревался?
Иль думал ты возьмешь всех на ура,
И на Престол так просто взял ты и поднялся,
И что не охраняем, ждет он лишь тебя,
Иль возомнил что все должны дрожать,
От Силы несказанной или острого меча;
Простак наивный, больше нечего сказать.
Уже не говоря насколько глупо и напрасно
Идти с мечом против Всесильного Отца,
Кому и Атом и Вселенная подвластна,
В ком нет ни формы, ни начала ни конца;
Кто из частиц мельчайших создает Миры,
Где пребывают Сонмы Воинств нерушимых,
Ужель теперь и впрямь подумал ты,
Что ты, безумец, стал несокрушимым?
Тот кто одним лишь мановением десницы,
Швырнет тебя и твой мятежный Сонм
Так глубоко, во тьму, чрез все границы,
Где в Бездне будешь ты веками заточен.
Ведь видишь ты, не все из твоей Свиты,
Забыли верность, а иной и предпочтет
Измене Веру, но с пути тобою сбиты;
Ты их не видишь — пусть здесь все падет;
Оболган сам и сам же лжешь всечасно,
Ну не один же среди всех нашелся я,
В превратном мире не оставшись безучастным,
Ну что теперь вполне увидел ты меня,
И Легион; теперь учиться слишком поздно,
Таких здесь тысячи и будет все серьезно.

На это Враг великий, гордо с тихой злобой,
Взирая искоса промолвил; «в добрый час
Хотя и не к добру, но в час вполне удобный
Упрямец своевольный подстрекает нас,
Полет свой завершив в мой час отмщенья;
Тебя, смутьян, я прежде поджидал;
Сполна получишь ты вознагражденье,
Все то, что ты своею дерзостью снискал.
Под руку правую ты первый напросился,
Средь смуты в беспорядке твоих слов;
Что ты посеял средь рядов или забылся,
Что пред тобой стоит здесь треть Богов,
Своим собранием сплотившись утвердиться
И если в сотрясенье воздуха не впасть,
Пока в нас Сила высшая способна увиться,
Мы обратим в ничто любую Власть.
Но хорошо что здесь ты раньше всех других
И от меня в награду честолюбию твоему,
Чтоб отличался ты средь Ангелов своих
Тебя своим я опереньем лично одарю.
Чтоб пред другими уявив преуспеяние,
Могли узреть что может с каждым стать;
Пусть не колеблется твой ум от ожиданья
(И без ответа на словах будешь блистать)
Чтобы и ты узрел и чтоб другие знали;
Свобода Райская к чему теперь она,
Чтоб перед другом мы себя не отличали,
Где Духи в праздности не ведают себя,
Во множестве равны в единстве зримом,
И кто ответить сможет, для чего,
И сдабривать кого в небесных гимнах
Коль в множествах для всех там все равно.
А не затем ли, то что движимые ленью,
Удобно на Пирах беспечных пребывать,
И песни петь в пустых богослуженьях
Холопским Духам, не прибавить не отнять?
Признай и ты и все подобные тебе,
Певцы Небес, лишь в рабском услуженье
Тягаетесь, вот вся свобода ваша где,
И уявиться все должны вы для сравненья.»

И строгий Абдиил с неменьшим рвеньем;
«Отступник наглый, все еще ты лжешь
И нет конца твоим всем заблужденьям,
Но где бы не блуждал ему ты все вернешь;
Как смеешь искушать ты смысл искажая —
Повинность, что с Природой, что с Отцом;
Там где Природа в своих чаяньях слепая,
Ты превосходишь там, где должен править он.
А услуженье называешь ты холопством
Иль лучшее свое мятежник променял,
Покорным перед высшим превосходством,
Да ты, похоже, уже сам себя загнал;
И как ты после смеешь службу порицать?
Господствуй в Бездне, там тебе и место,
Там ты не сможешь имена свои менять,
И прикрываться тем что всем давно известно;
И кто с Богами третьей частию в Раю
И кто восстал, кто есть и был здесь падшим;
В цепях восславим Солнце мы в Аду,
А Царство, что ты занял, будет нашим.
А я, как ты сказал, полет свой завершив,
Приветствием с небес по башне гордой,
Ударю так, что все на свете позабыв,
Увидишь вмиг кто раб, а кто свободный.»

Сказав, ударом сокрушительным в сердцах,
Со всею силой что есть мощи замахнулся,
Подобно буре разносящей в пух и прах,
И Враг мятежный отшатнувшись ужаснулся;
И мысль застыла оглянувшись в Бездну,
На десять ужасающих шагов отпрянув вспять;
Щит золотой уже был бесполезным,
Не в силах скрыться или что либо сказать,
Прогнутое колено подперев своим копьем;
Как Ветер быстрый мчится над Землею
Иль бурный Океан бежит своим путем,
Теснит, обрушиваясь каждою волною,
И точит камни на Скалистых берегах
Их растворяя вместе с водной глубиной,
Так Враг Великий ускользая на глазах
Назад отпрянул слившись вместе с тьмой.
Восставшие Престолы охватило изумление
И ярость видеть униженье их Царя;
И мы в предчувствии Победного Сраженья,
Исполненные радости, желанием горя,
Сражаться; тут раздался звук трубы
То Михаил своих Архангелов сзывая,
Для битвы всех выстраивал в ряды,
Средь высших Сфер свою Осану разливая;
И Легионы Сатаны без промедления,
Рядами устрашающими встали супротив,
Внушая ужас грозным построеньем;
Неистовая ярость бушевала среди них,
Столь оглушительного шума Небеса
Еще не знали прежде; лязганье мечей,
Сверкала искрами небесная броня
И Колесницы медные от скрежета осей,
Казалось рвали вдребезги пространство,
Зловещей схватки ужасающим был шум;
Все сущее плыло вне постоянства;
От стрел горящих, над главою, всякий ум
Был омрачен казалось; оба сонма
Друг друга в пламени не силах различить;
Менялась быстро исчезающая форма,
Лишь для того чтобы Врага в ней уличить.
Так под Небесным Сводом оба Легиона,
В неистовстве с друг другом бились мы,
Со всею яростью в бою ожесточенном
В котором уступить Врагу мы не могли.
От наших молний Небо содрогалось
И если бы тогда сотворена была Земля,
То и она б до сердцевины сотрясалась.
Неудивительно, среди несметного числа
Неисчислимых Сонмов, с двух сторон,
Где даже Наименьший элементы и стихии
Своею волей подчиняя был вооружен,
С подвластных Сфер в руке сбирая силы,
Никто не мог так просто быть сражен;
А там Мощь Сонмов схваткой беспощадной
Клинки подняли коим не было числа,
И если не разрушить силою безоглядной,
То разорить могли с концами Небеса.
Когда бы Вечный Царь не поубавил силы,
Кто царствует один над нами высоко,
То верно все бы без остатка разорили;
Средь наших Сонмов таково было число,
Что в множествах могли уподобляться,
Несметным Армиям, а каждая рука
Могла по мощи с Легионами тягаться,
И каждый Воин был не менее Вождя;
Сам знал где ждать, а где идти в атаку,
Где отступить иль тактику сменить,
Где разомкнуться без потерь закончив драку,
А где борьбы зловещие тески переломить.
Никто не помышлял сбежать или укрыться,
Ни страха ни смятения никто не уявлял
И каждый только на себя мог положиться,
Покуда, будучи уверен, точно знал,
Что ключ к победе он держал в своей руке;
Деяний вечной славы было не исчесть;
Война та многоликая повсюду и везде;
То на земле, то на крылах куда невесть,
Несло нас в битвах в дальние пространства,
Где Воздух не способен удержать себя в Огне,
В движении упрямо уявлял свое коварство
И оба находились в нескончаемой войне;
Подвешенные долго в схватке равномерной,
Пока в тот самый день рассвирепевший Сатана,
Негодованием распаленный чрезмерным,
Явил пред нами мощь свою сполна,
Не видя равных никого перед собою
И наступленьем мрачным и ужасным напролом,
Смутил Серафов боевых своей рукою
Всем угрожая своим пламенным клинком,
Но Михаила разглядев пошло все прахом,
Когда узрел как он мечом своим махал;
Двумя руками ухватив, единым взмахом,
Он с высоты небесной Легионами сметал,
Все вкруг опустошая смертоносным острием;
Перед крушением таким не в силах устать,
Враг скрыл себя под адамантовым Щитом,
Где под броней десятикратной не достать,
Покуда в той окружности обширной,
Ничто и никого никто не в силах различить,
Но ближе подступая Ангел Сильный,
Его приметил, рад что сможет завершить
Войну Небесную с пустым братоубийством,
И заковав цепями обуздать Архи-Врага;
Нахмурив бровь, пылая грозным ликом,
Такие произнес ему он гневные слова.

Ты видишь сколь прискорбно разоренье;
Повинен в этом только ты зачинщик зла,
Война на Небе с твоего соизволенья,
Покуда это ты кто распалил против себя,
Своих Собратьев разобщением тлетворным;
Воистину, обильны щедрые плоды;
Каким угодно можешь быть ты непокорном,
Однако помни не один лишь только ты,
Но всех кто за тобой к себе ты приравнял,
Посеяв в мире безмятежном беспокойство
И своей смутой наглой Небо запятнал;
Как смел ты Духам верным свои свойства,
Навязывая злобно ложью принуждать,
Что вздору лживому приходиться им вторить,
Но знай вперед покой здесь нарушать,
Тебе никто отныне больше не позволит;
Никчемным распрям нет на Небе места,
В других местах ты будишь Троны покорять;
Для Зла что сеешь вам сподручней Бездна,
Тебя и Сонм твой ждет давно принять;
Там и грызитесь меж собою сколь угодно,
Пока мой Меч карающий работу не начнет,
Расплатой жесткой, неожиданной от Бога,
На крыльях мщенья благодатью не спадет
И боль умножившись заставит вас страдать,
Ее там будете вы тяжко проклинать.

Так грозно угрожал Князь Воинств Супостату,
На что немедленно Противник отвечал;
«Какую учинить способен ты расплату?
Я видел как ты тщетно воздух сотрясал,
Сразить не силах даже малого в делах;
Никто из наших не покинул поле брани
И даже павшими и втоптанными в прах,
Они перед тобой непобежденными восстали.
И думаешь со мною будет легче совладать
Высокомерно угрожая пропастью бездонной;
Что Смутой ты назвал, ее мы будем знать
Борьбой во Славу в Битве непреклонной,
Где все завоевать без всяких колебаний,
Намерены иль Небеса в горящий Ад,
Что в баснях ты придумал для стращаний,
Мы обратим и ты увидишь кто здесь слаб,
Где если не царить, но будем мы свободны;
Пока же силы сколько хочешь можешь красть;
Объединяй себе их в помощь сколь угодно,
Покуда именем его ты держишь свою власть,
Но помни ты всегда не стану я бежать,
Но всюду и везде тебя намерен я искать.»

В таких любезностях закончив перебранку
Они возобновили ужасающий свой бой,
Едва ли кто опишет эту схватку;
Та распря несказуема, за всякою чертой,
И если даже Ангел на понятном языке
В своих рекордах сможет рассказать,
Что для сравненья приведет он на Земле,
Чтоб образы людей в те сферы приподнять,
Туда где прибывают все земные Боги;
Подобны им среди пылающих огней,
Непостижимые, в движенье иль покое,
В пространстве направляли ход вещей.
Горящими клинками в воздухе махая
Они огнем писали свои страшные круги;
Подобно Солнцам ярким очи затмевая
Друг против друга пламенели их Щиты.
Застыло время в мрачном ожидании;
Воинственные Сонмы с каждой стороны
Исчезли спешно; там где скрежет брани,
Едва лишь бушевал средь яростной толпы
Сил Ангельских, теперь покинутое поле,
В смятенье бурь таких опасно слишком быть;
Когда незримые миры враждуют поневоле,
Коль если в слове несравнимое сравнить,
То разве лишь войну средь Звезд далеких,
Или планет, и там на станут сожалеть,
Под натиском Владык своих высоких,
Готовых их материю в ничто перетереть,
Но только чтоб сместить враждующую Сферу
И силой Трон завоевать среди Небес,
Где каждый хочет утвердить свою лишь меру
И на Противнике своем поставить крест.
Лишь Высочайшему по мощи уступая,
Они подняли ввысь неотвратимые клинки,
Одним решающим ударом устремляя,
Порвать Соперника на мелкие куски,
Чтобы не было нужды для повторенья
И этим шанс представив, фору ему дать;
Но Михаила Меч в Небесной оружейной
Был закален, перед которым устоять,
Никто не мог, и сверху устремленный
Он разрубил воинственный клинок
И в тот же миг, пока незащищенный,
Рассек одним ударом правый его бок.
Впервые на себе изведал Сатана,
Что значит боль поплыв как от дурмана;
Насквозь зияла от разящего меча,
В Эфирной ткани пламенеющая рана,
Но вскоре исчезая скрылась без следа,
И чрез мгновенье был уже исправной,
Покуда не было в том теле вещества;
Лишь своей Кровью — влагою нектарной
Меч Михаила нерушимый запятнав,
Да так, что яркий блеск мог ослепить;
Тот час, к нему все Ангелы стремглав
Со всех сторон его слетелись заслонить,
Пока другие на Щиты его взвалили,
И понесли до Колесницы всей гурьбой,
Там где сошел пред тем когда вступили,
Они с Небесным Сонмом в ярый бой.
И там сложив его оставили стонать
От гнева мрачного, от боли и позора,
Уже не в праве себя более считать
Непревзойденным среди Ангельского Сонма.
В ту распрю с Михаилом вовлеченный,
Не думал он что будет им сражен,
И в унижении прискорбном уязвленный,
От спеси был его пустой лишь звон.
Уже не мог он с верой в свои силы
Ему быть ровней, все сошло на нет,
Но вскоре исцелился, Духи всюду живы,
И только жалкий и никчемный человек,
С надеждою на хрупкость плоти тленной,
И ведать не желает жизни без нее,
Без Сердца с Головой своей почтенной;
Помимо живота не видит ничего,
Он вместе с плотью вырождаясь исчезает;
А вот Телам текучим невозможно повредить,
Как Воздух легкий всюду проникает,
Его нельзя ни уничтожить ни делить;
Они в сердцах во всех без исключенья
Живут преуспевая — в каждой Голове,
Все звуки слышат, в каждом зренье,
Участвуют решая быть чему и где;
Они во всем себя без устали слагают,
Любые формы принимают, всякий цвет,
Себя рассеивают всюду иль сжимают
Покуда там препятствий для них нет.

А в это время Гавриил с другого края
Преславным Сонмом Молоха теснил;
Не меньшей славы были те деянья,
От коих Царь свирепый явно был
Премного возмущен застигнутым врасплох,
Когда пошла по швам вся оборона
И строй рассыпался не зная в чем подвох;
Грозил ему он с Колесницы своей злобно,
Тащить по полю на колесах приковав,
Хулою лютой Трон Небесный осыпая;
Того кто вечен и Един на Небесах,
В ругательствах прискорбных проклиная;
Но вскоре сам от острого клинка,
Ударом жестким неожиданно сраженный,
Он взвыл от гнева, тяжка боль была
И скрылся прочь с бронею рассеченной.
А также Рафаил и Уриил с успехом
Теснил с обоих флангов ярого Врага,
Был вскоре сломлен Асмодей с Адрамелехом —
Два мощных Трона те что ставили себя,
В ряду с Всевышним, но заносчивая мысль
Была научена скромнее быть собой,
А вместе с ней терялся и весь смысл
В доспехах их с алмазною броней;
И Абдиил на стороне не выжидая,
С удвоенною силой руку приложил,
Мятежный Легион без жалости сметая,
Не устоял ни Ариох ни Ариил,
И сила Рамиила в буйстве злобном,
Низвергнутой была укрощена.
Поведать я вполне бы мог способным
О тысячах других, увековечив имена;
Вот только избранные Ангелы вполне,
Довольны своей славою Небесной;
Им не к чему хвала людская на земле,
Она всегда для них была не интересной;
Хотя иные может быть и стали бы искать,
Устраивая здесь свои невиданные Войны,
Но их признанием и Славой не поймать;
И даже если волей Рока несвободны,
В священной памяти оставшись без имен,
Во тьме забвения земного пребывая,
Им это ближе, чем ее никчемный звон,
Покуда сила в слепоте от истины сбегая
И верности закону, не захочет уличать
Саму себя в поступках непристойных;
Заслуги нет коль можно порицать,
В бесчестии или действиях зазорных;
Тот кто в своем бесславии славу себе ждет,
Пусть того Вечное забвение найдет.

С паденьем сильнейших битва поутихла
И Армия восставших скрылась кто куда,
Во множествах разрозненных разбита,
В разброде жалком перемешанная вся;
Обломками брони с разбитыми клинками
Была Равнина вся усыпанная в прах,
Лежали Колесницы верх ногами,
С Конями огненными с пеною в зубах;
Мятежный сонм той схваткой изнуренный
На время скрылся там где не достать
Уже он не был более способен,
Нещадные атаки Михаила отбивать;
Застигнуты врасплох, страшась разгрома,
Они все поняли впервые для себя;
Терзала боль их от бесславного позора;
Еще вполне не ведая явленного им зла,
В непослушании; во всем непогрешимы
Не знали бегства и неведом был им страх;
Святые же, напротив, нерушимы,
В кубических Фалангах, стройными в рядах,
Стояли крепко продвигаясь неуклонно,
Сжимая копья перед яростным врагом,
Безгрешны перед истинным законом,
Во всем превосходили гордый Легион;
Не устрашаясь ран они уверенные шли,
Хотя и также одолеть их силою могли.

Ночь между тем в свои права вступила,
Скрывая Небо под покровом темноты
И бой непримиримый их остановила,
Всех тишиною одарив от скрежета Войны;
И Победитель равно как и Побежденный,
Все Легионы растворились вместе с тьмой;
Расставил Михаил своих дозорных,
Из Херувимов вкруг стоянки боевой,
И Сатана напротив с Воинством своим,
Во тьме совет созвал дела все уяснить,
И только лишь предстали перед ним,
Неустрашим как прежде начал говорить.

О вы, в бою неравном закаленные огнем,
На что способны вы Врагу явили все,
И вас он не сломил ни силой ни мечом;
Достойные Свободы, но не только лишь ее;
За вашу доблесть слишком мелкая награда,
Но в праве мы вполне претендовать
На большее — господство, честь и славу,
Без всякого зазрения должны завоевать,
(И если день, то почему бы и не вечность?)
Коль Царь Небесный не преминул пожалеть
У Трона Вышнего своих всех подопечных,
Решив, что ими нас он сможет одолеть
Вот только зря; а значит ошибиться
И впредь он может; каково же это знать?
А значит на себя лишь можем положиться,
И сами все должны теперь решать.
Да, претерпели мы, неравными в сраженье,
Был наш Противник лучше нас вооружен;
В потерях тяжким было огорченье
И по сей день столь тягостный урон,
Еще не знали, ну и что, зато мы точно знаем,
И в прах поверженными можем мы сказать,
Что в превосходстве пораженья мы не знаем,
И то что раной смертной жизнь не отнять
У тех кто был рожден на небесах;
Хотя и страждут ваши звездные тела,
Все заживет на ваших же глазах,
Своей же силой, и не столь страшна беда,
Покуда под рукой ваше лекарство.
Прикрывшись впредь надежною броней,
Мы силою возьмем любое Царство;
С таким оружием дадим мы новый бой,
Против которого никто не устоит,
И мы с Врагом все шансы уравняем;
Тогда вполне он для себя все уяснит,
Что от Природы мы не в чем не уступаем.
А если есть другие скрытые причины,
Что позволяет ему верх над нами взять,
Должны в уме своем остаться нерушимы,
Чтоб как бороться с ним заранее узнать.

Лишь он закончил, вслед Нисрох привстал,
Глава Начал, той схваткой изнуренный,
И он едва укрывшись, еле убежал,
С клинком разбитым и бронею рассеченной,
Мрачнее тучи в той разрухе уязвлен,
Слова такие произнес перед собраньем;

О Избавитель наш, что послан Небесами
Кто даровал от новоявленных Богов
Свободу, одарив законными правами,
Кто нас возвысил и избавил от оков.
Но даже если так, задачей неподъемной
В неравной битве это все претерпевать,
Против всех тех кто к боли этой темной
Неуязвимым, кто не будет даже знать
То зло, которым нам здесь угрожают
И сила несравнимая, к чему ее рядить,
Когда нас неустанно подавляют,
Сильнейших заставляя руки опустить.
Да можем мы убрать все радости из жизни
И всем довольствуясь при этом не роптать;
Покой сподручней чувству и для мысли,
Но эту черную тоску едва ли нам унять;
Из всяких зол она пожалуй наихудшей,
А черезмерной всякое терпение убьет;
Каким лекарством станем мы бездушны,
Кто это средство здесь изобретет,
При помощи которого мы сможем победить
Врагов не знающих ни боли ни сомненья;
Какой бронею себя сможем защитить,
И чем мы вырвем наше избавленье.

Невозмутим ничем промолвил Сатана;
«Конечно прав ты в этом, к сожаленью,
Как этот мир история стара,
И к нашей цели есть готовое решенье;
Тот кто из нас то отражение созерцает
В Эфирном зеркале, тот сможет и найти
И форму уготовленную в коей он узнает
Себя и все чему должно произойти,
В той части света в Небесах необозримых,
В Пространстве, где Деревья и Плоды,
И Злато в Жемчугах с Цветами Неземными,
Чье Око видит все пределы Красоты;
И вещи превосходные, откуда они все,
Какой Землей неведомой питают;
Состав их темный, грубый, иль в огне,
Возвышен, легким дуновением витает,
И лишь касанием Небесного луча
Они находят жизнь цвет свой раскрывая
И рвутся к свету свою силу обретя
Объемля все, в пространстве источая.
Нетронутая Бездна в этой глуби темной,
Пылает пламенем предвечного Огня,
Мы им забьем свои орудия по полной,
С вершин до нескончаемого дна.
Всего одной искрой от края и до края,
Мы на прицел пространства все возьмем,
Врагу запалом молний угрожая,
И где достанем, там его пробъем.
Посеем средь них такое мы смятенье,
Внезапным натиском пред коим устоять
Не в силах, он забудет устремленья
И тщетные мечты нас в Бездне укатать,
Всем тем что на беду мы подзабыли,
И убоятся они наш Небесный строй;
Решив что Громовержца мы разоружили
И молнии метаем гневною рукой.
Терпеть не долго, на Заре вы все сомненья,
Отбросите совсем, когда все завершим;
Ну а пока крепитесь и отбросьте опасенья,
Отчаяньем себе мы только навредим.

Читайте также:  Где выдают землю многодетным семьям в тамбове

Приободрившись вновь словами Сатаны,
Они отбросили унынье и сомненья
И чувства все в порядок привели,
В большом восторге от его изобретенья;
И каждый думал от чего не был способным
Увидеть то, что показалось столь простым;
То что считалось прежде невозможным,
Все оказавшись явью уявилось теперь им;
В грядущих днях, Адам, в твоем потомстве,
Во зле намеренном иль умысле слепом,
Найдется тот кто преуспеет в вероломстве,
Иль в дьявольских интригах вдохновлен,
Чиня орудия для козней, силой злою,
Людских Сынов он для греха прибережет,
Иль для войны с взаимною враждою,
Покуда дьявол в человечестве живет.

Тот час, с собрания, все ринулись за дело,
Не рассуждая, в множестве несчётных рук,
Направились в небесные приделы,
Переворачивать повсюду Звездный грунт;
И там узрели, что Природа сохранила,
В намеренье, средь элементов основных;
Там Серой и Азотом их она снабдила,
В соединениях самых первых и простых;
Они нашли как лучше все перемешать,
Изобретая с тонким мастерством;
И как при этом зерна примесей убрать
Все расставляя в построении ином.
Другие вскрыли сокровенные пласты
В Пространстве (разве все иначе на Земле),
И жилу там небесную нашли,
Чтоб вылить и сковать орудия себе,
И Ядра к ним для повсеместного крушенья;
И провод для запала стало быть,
Чтобы хватило лишь искры прикосновенья
И все в огне мгновенно растворить.
Так незаметно, под покровом темной ночи
Они к рассвету все закончили дела,
В предписанном порядке, не смыкая очи,
Настороже, безмолвны, зная лишь себя.

Лишь Небо озарилось первыми лучами,
Призыв Фанфар призвал всех вновь;
И Михаила Ангелы построились рядами,
Сверкая Золотом Доспехов и Клинков;
Другие вдаль, с Холмов рассветных,
Обозревали вокруг окрестности везде;
Разведчики в четыре страны света,
Узнать заранее спешили налегке,
Все укрепления что Враг успел создать;
Где он стоял и что намеревался,
Откуда собирался снова наступать
Иль на каких вершинах он обосновался;
И тут внезапно вдалеке они узнали,
Знамена на ветру свирепого Врага;
Неспешно шли они, но твердыми шагами
И Зофиил, тот час, на скорости крыла,
Своих предупредить и прокричал,
Так громко, что Эфир весь задрожал.

Готовьтесь все, Враг близко уже вьется;
От нас он вовсе никуда не убегал;
Для нас тем лучше, гнаться не придется,
Хоть в этом нам услугу оказал;
Я видел этот взор, подобно туче злой,
Его решимость здесь никто не сокрушит;
Укройтесь прочно адамантовой броней,
Надвиньте шлемы и свой круглый щит
Держите крепко посреди иль над главою;
Похоже будет ждать нас этим днем,
Не легкая прогулка с песней строевою,
А шторм из стрел пропитанный огнем.

Так он их упреждал, хотя и сами знали,
Что на чеку должны быть с Сатаной
И все препятствия и огрехи убрали,
Мгновенно вняв тревоге боевой,
Еще плотней сомкнувшись в построенье,
Когда увидели что Враг к ним подступал
В своем неумолимом продвиженье,
Уже быстрее шел и страху не внимал
И вот уже махины боевые выставляя,
Внутри фаланг кубических своих,
Со всех сторон их плотно прикрывая,
Чтоб ни одна душа не видела там их;
И тут, внезапно, появился Сатана,
Такие произнес он громкие слова.

«Вы, кто стоит теперь здесь в Авангарде,
Что вправо, что налево, Фронт один;
Кто ненавидят нас увидят в нашей правде,
Какой нам нужен здесь покой и мир;
И если пожелают, их с открытым сердцем
Мы встретим, предложенья обсудить,
А если нет, тогда мы им ответим,
Но в поражении нельзя нам отступить;
И все что есть, должны на усмотрение
Мы предъявить, так заряжайте же к чертям;
Пусть молнии летят без промедленья,
Пусть слышат все и Небо в помощь нам.»

Едва с призрением озвучив свой призыв,
В словах двуличных поглумившись;
Тот час направо и на лево разошлись,
По крайним флангам разделившись.
Что нам невиданным и странным
Казалось, к изумленью наших глаз;
Разбившись в построении туманном,
Сонм Сатаны, тремя колоннами от нас,
Рассеялся в пространстве по краям;
Неслись повсюду боевые Колесницы,
По отдаленным прикрывая рубежам,
Во всех в приделах видимых десницы.
Подобны они были каменным Столпам,
Или Деревьям с полыми стволами,
Что доживают век в Лесах и по Холмам,
Уж без ветвей но с крепкими корнями.
Когда б отличие одно не выдавало,
Что все что знали или видели они,
Они чинили в том свое лекало;
Была их форма безграничная сродни
Пространствам без начала и конца,
Где медь, железо, всякое движенье;
За жутким жерлом там зияла пустота,
Что неуклонно предвещало соглашенье.
За каждым позади стояли Серафимы,
Запал их прикурить в любой момент,
Пока мы любопытством одержимы,
В тревоге наблюдали новый прецедент;
И ждать было не долго, неожиданно они,
Махин тех сатанинских адские запалы,
Одновременно подведя свои огни,
Мгновенной вспышкой все объяли.
И все заволокло, повсюду едкий дым;
В Эфире, все что есть и все что нет,
С Небес до самых дьявольских глубин,
Распотрошили, чтобы выставить на свет,
И шум в пространстве чрезвычайный,
И недра скрытые заоблачных высот,
Излившись обнажили свои тайны
В избытке своих адовых красот;
И связки Молний с Ядрами из стали,
Победоносных Ангелов со всех сторон,
С неистовою злобой сверху накрывали,
Во множествах, сметая все кругом;
От града стрел таких едва ли устоять,
Хоть кто, хотя незыблемы как Скалы,
Отпор кому угодно в силах были дать,
И все же не могли, и тысячами пали,
Архангелы и Ангелы, кто не успел ульнуть;
С Оружием, в Броне, тем было не легко,
Другие же могли как Духи ускользнуть,
Или совсем исчезнуть сжав себя в ничто.

Теперь во множестве рассеявшись ином,
Враг торжествуя и не думал уступить;
Их строй сомкнутый был им ни по чем.
И что им делать, как им поступить?
Брать штурмом, чтоб отбросил вновь назад,
И тем свое удвоить поражение,
Чтоб глядя свысока смеялся гордый Враг
Питая тем свое пренебреженье?
Ведь сзади них еще стояли Серафимы,
Готовы новым залпом их сразить,
Вновь подпалив те адские Машины
И шквалом Стрел их вновь накрыть.
Однако вспять вернуться в пораженье,
Та мысль им еще несноснее была;
Узрев сколь их прискорбно положенье,
К своим, ликуя, обратился Сатана.

И где он, наш высокий Покоритель?
Что прежде столь неистово нас гнал;
Мы показали кто здесь победитель,
Свою заносчивость пред нами он унял,
В пространном поле оказав гостеприимство,
С открытым сердцем встретили его,
(А что еще, какое здесь бесчинство?)
Что предложили мы средь этого всего,
В иных словах другое соглашенье,
Глядишь, быть может, передумают они,
И отскочив, усвоят направленье,
Там где сливаются незримые миры,
В смешениях причудливых своих;
И полагаю, если наше предложенье
Озвучим снова мы упрямому Врагу,
То мы его принудим к соглашению,
Что нужно нам, как впрочем и ему.

И Велиал ему с насмешкой злобной;
О да, теперь позиции наши столь крепки,
Что согласятся и останутся довольны,
Им не оспорить предложения твои.
Условия эти не принять себе дороже;
Безумец разве не способен осознать,
Суть столь весомых доводов, негоже,
С ног сбитым, продолжать все отрицать.
Кто примет их все взвесив за и против,
Тот мудростью себя не обделит;
А кто отринет дар твой, тот напротив
Покажет что он сам себе вредит.

Так меж собой в веселом настроенье,
Они шутили, раздувая значимость свою,
Гоня из мыслей прочь сомненья,
Что им победа обеспечена в Раю
Уверены что с Вечностью сравняться,
Теперь способны, пологая что легко
Открытие их позволит приподняться
К вершинам звездным где доступно все.
Над Воинством небесным насмехаясь,
Презрев угрозы, в то время как они
Стояли в затруднении опасаясь;
Не долго впрочем выжидать в тени
Пришлось, и вскоре равнозначное оружие
Неистовая ярость побудила отыскать;
Во всем своем великодушие
Слегка их адское лукавство поунять.
Тот час (ведь не напрасно Ангелов своих
Всевышний превосходством наделил),
Доспехи побросав, они к Вершинам их
Помчались налегке, откуда Враг их крыл,
Своими стрелами из дьявольских махин,
(А видели они все горние Вершины,
На Небесах, что вопреки земным,
Подобны легким дуновениям в Эфире).
Подобно вспышкам ярких молний они знали,
Как все их основания выбить из под ног,
И все их Горы с мест своих срывали,
С их содержимым, растирая их в песок;
Хватая в руки за косматые вершины,
Они их над собой приподымали высоко,
Ручьи и скалы все леса и все долины
И со всей силой вытрясали из них все;
И тут мятежников объяло изумленье,
И страх пред тем что уявил небесный Сонм;
Лишившись всех опор, в одно мгновенье
Теперь их горы опрокинулись верх дном.
Придавленные сами тем же построеньем,
Тремя рядами сверху Воинством святым,
Теперь былое их исчезло дерзновенье,
Под весом неприступных их Вершин,
Что под собой их плотно придавили
И следом в наступление, по главам,
Теперь они их с яростью крушили
В Эфире накрывая Сонм их тут и там,
Там где хватает тени справиться с тенями
И сломлен был мятежный Легион;
Разбитая броня впивалась в плоть краями,
От боли их был слышен тяжкий стон;
Со всею яростью внизу сопротивляясь;
До этого они еще могли и ускользнуть,
Ловушки этой непрестанно уклоняясь;
Теперь же крыльями своими шевельнуть,
Поверх придавлены, едва они могли;
То притяженье не в силах одолеть,
Хотя и Духи Света наивысшей чистоты
Пусть и пришлось отчасти потемнеть;
И остальные уяснив теперь движенье
Сомненья отбросив стали подрожать
И все соседние Холмы и Возвышенья
В друг друга стали с яростью швырять;
Так посреди встречаются в Эфире
Незримые Вершины в столкновении своем,
Среди теней в другом и в этом мире
И доносились звуки адские кругом;
Война, в сравненье, показалась бы игрой,
Среди такого мрачного смятенья,
Где хаос непрестанно множился собой,
Сметая Небеса в своем столпотворенье;
И если бы Отец Небесный не вмешался,
Пред кем бессильна всякая рука,
Чей Трон над нами всеми возвышался,
Не взвесил бы все против и все за;
Кто тот мятеж предвидел изначально
И допустил его, глаза на все закрыв,
То верно все б закончилось печально,
Покуда только так он донести призыв,
Способен был в намеренье великом
И этим свою Волю высшую свершить,
Чтоб Сын что слит с единым ликом,
Перед Противником способен был явить
Всю власть Его дарованную свыше;
Кто справа с ним у Трона пребывал,
В таких словах Отец к нему воззвал.

Превышней Славы, Сын любимый мой,
Чей Лик незрим, но вечно зримым
Ты здесь при мне иль я теперь с тобой,
Но знаем мы, что оба мы в Едином;
Так что ж, до Бога, чьей рукою,
Я ныне объявляю Волю здесь свою,
Прошло Два дня как мы с тобою,
Коль если дни подсчитывать в Раю,
Послали Михаила с Войском обуздать,
Их ослушание упрямое и что же;
Пришлось им тяжко там видать,
И битвы были их суровыми похоже,
Когда сошлись такие мощные Враги;
Я им самим оставил все на усмотренье;
Ты знаешь сам, что в разнице они,
Равны между собой в своем Творенье;
Пусть и одни отяжелели от греха;
Что вкрался к ним им было невдомек,
И потому слепыми были их глаза,
Что над грехом подвешен тяжкий рок;
И если будет продолжаться это снова,
Так что ж, тогда им вечно воевать,
Коль не найдется способа иного,
Они нас будут непрестанно утомлять;
Все менее способны к управленью,
Своей безудержною яростью такой;
Покуда края нет в том устремленье,
Грядой горнею швыряться меж собой,
И Небо от их всех нагромождений,
Свои все основания рискует утерять;
Итак, два дня прошли, а третий,
Я для тебя оставил распрю их унять.
Страдаю, по сей день, от этого всего,
Должны когда нибудь мы с их Враждой
Покончить, чтоб узнали для чего
Ты предназначен в схватке роковой;
Чтобы однажды положив конец Войне,
Триумф победы причитался бы тебе.

Лишь ты способен распрю завершить,
Покуда Милость вся и Добродетель
В тебе вполне себя способны уявить;
И Небесам и Преисподне ты свидетель,
Но Власть твою ни с тем и ни с другим,
Превыше всякой силы, не сравнить,
Над суетою всей мирскою господин;
И соответственно ты должен заявить
Наследником по праву и рожденью;
Царем всего что есть и что должны;
Ждет звездная дорога к восхожденью
На Колеснице, где сливаются миры.
Пусть от Колес встряхнуться основанья,
Бери мой Лук и стрел разящих впрок,
Пусть Молнии несут мое воззвание
И препояшь к бедру заточенный клинок;
Все темные Сыны, должны тебя узнать,
И сгинут пусть с Небесного Чертога;
Возможно Бездна их научит понимать,
Что значит знать Царя и Бога.

И тут же Сына он пронзил своим Лучом,
Чтоб мог узреть все дальние приделы
И Лик его неизреченным Божеством,
Где Сын с Отцом своим в едином теле,
В таких словах вослед промолвил он.

О Высочайший из Небесных Тронов,
Превосходящий все в могуществе своем,
Наипервейший, Высший среди Сонмов,
Ты ищешь, с каждым новым днем,
Чем можешь Сына возвеличить,
В любых условиях, а я в ответ тебя;
Твою я истину не вправе обезличить,
И все что должен отдаю тебе всегда.
Что счастьем для меня здесь наивысшим,
Исполнить волю что провозгласил,
Ты до Небес своих меня возвысил;
И Власть твою что ты мне уявил,
Я принимаю, но готов вернуть обратно,
Когда ты уже станешь Всем во Всём,
И я сольюсь с тобою безвозвратно,
Включая всех кто в сердце был моём.
Но тех кого ты вынести не можешь,
Уже ли их способен я любить;
Могу для них я ужас преумножить,
Как с кротостью твоей готов простить,
Во всех вещах твой образ отражая;
Вооружившись вскоре Силою твоей,
Я изгоню Восставших всех из Рая,
В обитель Тьмы и Мрака, средь цепей,
Там где нетленным им и пребывать,
Свое былое вспоминая ослушанье,
Чтоб впредь наверняка уже им знать,
Что счастьем исполнять все указанья.
Тогда Святые больше не враждуя,
Собравшись вместе вкруг твоей Горы,
От всего сердца возликуют Аллилуйя
И я, Главою им, воздам тебе Хвалы.

Так справа у Престола Вечной Славы,
Стоял опершись Сын на Скипетр Отца,
А между тем Заря уже сияла,
Разлившись светом первого Луча;
Немедля он взошел на Колесницу
И словно молния пламенами искря,
Помчался вихрем навострив зеницу,
Вглубь Сфер незримых в дальние края,
Где в Духе растворяется Пространство;
Стояли там четыре Херувима у Колес,
Вокруг Очей, и Звездное убранство
Несли на крыльях, в Ликах четырех;
Крутя Колеса, что по виду из Берилла,
Гоняя искры извлекая из пламен,
И Свод Хрустальный с Троном из Сапфира,
Над Головами их украшен Янтарем,
Сияя грозовою радугой цветами;
Урим в Броне отлитой среди Звезд,
Сиял невыразимо яркими лучами,
Смыкая между Сфер небесный Мост,
Для восхождения, работаю исправной;
Подвешен с боку стрел Колчан и Лук,
Пронзить готовых молнией трехгранной,
Крылатая Победа справа, а вокруг,
Дым от Пламен, что меж собой сплетались,
Свирепо споря в столкновениях своих,
Да так что искры всюду разлетались,
И впереди, главою тысячам Святых,
Он издали всем приближение уявил,
И двадцать тысяч (я услышал это сам)
Неслись на Колесницах рядом с ним,
На руку каждую, по десять, пополам;
В глубины Сфер на крыльях Херувимов,
На Троне из Сапфира горнею грядой,
Он устремлялся средь Вершин незримых,
Хрустальный Свод оставив под собой.
Повсюду свет свой яркий излучая.
Лишь мы увидели Знамена их Вдали,
Нас охватила радость уже зная,
Что это Ангелы рожденные несли,
Знамение Мессии уявляя в Небесах;
И Войско по команде Михаила,
По сторонам построилось тот час,
Вручив в распоряженье свои Силы,
И всех Вождей в едином увенчав.
Путь уготовлен был к его движенью;
И Горы сорванные с корнем, вспять,
Послушно подчиняясь повеленью,
Назад вернулись на места свои опять.
И Лик Небесный снова обретенным,
Что был искомым всюду и во всем,
Долине и Горе во цвете обновленным,
Вновь уявился в качестве своем.
Что ввергнуло Противника в смятенье,
Но непреклонным так же гнул свое,
Расставив Силы в новом построенье,
В слепой надежде от отчаянья своего,
Являя в этом неуемное упрямство.
Чем убедить их, что им рассказать?
Откуда это гордое лукавство;
Уже ль оно способно пребывать
В Небесных Духах? или только Чудеса
Упорство их приводит к умягченью?
Где должно взять все к усмотренью,
Еще сильнее закалились их Сердца.
Его Сияньем недовольные печалясь,
Чьи Небеса на зависть было зреть,
К его вершинам так же устремляясь,
Желая силой обновленной одолеть,
Обманом или даже принужденьем,
В надежде там затем преуспевать
И под конец заняв его владенья,
Отца и Сына под начало свое взять.
А если нет, то пусть в своем крушенье
Мир сгинет напрочь в Бездне роковой;
Так шли они к финальному сраженью
Пренебрегая слабостью любой,
И бегство неприемля; тогда Сын,
Слова такие к Воинствам своим
Вознес, к обоим Флангам обращаясь.

Спокойно стойте! Свой блестящий строй,
Держите крепко в этот день сраженья,
Закройтесь плотно под небесною Броней,
Покуда вы не знали возраженья,
В своей войне, когда он вас призвал,
Ко всем Делам его неустрашимы;
Отец Небесный в этом вас признал,
А значит в нем вы остаетесь нерушимы.
А что до тех мятежников, пусть знают,
Что от другой руки никто не убежит,
Покуда он всем участь назначает,
И жребий каждого ему принадлежит;
И его Воля неподвластна исчисленью,
Средь множеств тьмой кромешною она;
Лишь зрите принимая к усмотренью
Как Боги гнев свой изливают чрез меня,
На все что подлежит здесь искупленью;
Не вы, но я для них здесь нестерпим,
Для тех кто пребывая вместе с тенью,
Желают править не считаясь вместе с ним,
На мне неистовую злобу вымещая,
Из за Отца, кому на Небе все принадлежит,
Все Царства, Силы, Власть и Слава,
И кто согласно своей воле здесь творит,
Меня в том удостоив. И за этим,
Решить их жребий мне назначил он;
Даруя им возможность вместе с этим,
Со мной сразиться, или всякий сон,
Против меня всем миром напуская,
И кто сильнее я один иль они все,
Измерят сами все они, того не зная,
Не зная превосходства большего себе;
О большей распре я не помышляю,
Но кто мне верен тех я оправдаю.

Так молвил Сын в лице себя меняя,
Теперь суровым виделся им он,
Холодный гнев Противникам внушая,
И Херувимы в своем Лике четверном,
Все разом крылья звездные свои,
Сомкнули вкруг ужасными тенями,
И Сферы в их в движенье круговом,
На Колеснице, вслед с ее огнями,
Потоком звуков наводнили все кругом,
Разливом бурным или Войском без числа;
И он погнал бесчестных всех Врагов;
Как ночь была погоня та мрачна,
Встряхнув в своих колесах до основ
Все Эмпиреи, кроме разве Трона,
Незримого. И вскоре он явился там
И десять тысяч молний правою рукой
Сжимая, он пробился к их рядам,
Сметая и круша всех в исступленье.
Все изумились возраженья позабыв,
Исчезло напрочь все их дерзновенье,
Мечи все побросав и руки опустив.
И сверху по их Шлемам и Щитам
Он мчался среди мощных Серафимов,
Считая Троны по поверженным главам,
Желавших вновь укрыться под Вершины,
Чтобы от гнева уберечься его там.
И с двух сторон натянутые стрелы
Летели в глубь, где в Лике Четырех
Во множестве Очей своих глядели
Их Стражи вокруг пламенных Колес.

В Глазах различны, но единым Оком,
Единый Дух над всеми пребывал,
Где каждый в Пламени высоком,
Метая молнии друг друга ослеплял,
Огнями смертоносными стреляя,
Все им несносное желая поразить,
Что мнилось только, этим лишь давая,
Всю свою силу напрочь истощить.
Пока опустошенные не пали,
Лишившись в распре животворного огня.
Что до него, и половину не забрали,
Лишь испытал он с ними там себя.
Учась своими Молниями жалить;
Их истребить он вовсе не желал,
А только Небеса хотел избавить,
От Духов всех кто разум потерял.
Упавших приподнял он вновь уверя,
И сбил их в Стадо чтобы отделить,
Своих Овец от яростного Зверя,
Готовый его молнией пронзить,
В одну их в стаю боязливую сбивая,
И всех упрямых от коих один вред,
Погнал к хрустальным стенам Рая,
Метая свои грозы им вослед;
Где широко по самой середине,
Разверзлась пропасть бездной роковой,
Они от ужаса попятились, при виде,
Но сзади он теснил их гневною рукой,
Им гибелью ужасной угрожая,
И кинулись они главами вниз,
Свои небесные приделы покидая
И адский гнев преследовал там их.

Ад слышал этот звук невыносимый,
Ад видел как с Небес слетели Небеса,
И в ужасе вдоль глуби той незримой,
Неслись смыкая разноликие глаза;
Но Рок определённый неизбежен,
Его причины скрыты вечной тьмой,
И мало ли кто был еще повержен,
В пучинах адской Бездны роковой.
Летели девять дней они в паденье,
В десятикратном помутнении том,
И Хаос выл неистово в смятение,
Среди злых Стихий в безумии своем,
Крушеньем сея разоренье и крах;
И вот уж Ад в своем огне неугасимый,
Сомкнулся на их скорбных головах,
Дом горестей и боли нестерпимой.
И Небеса возликовали в избавленье,
Заделав вскоре брешь в стене
И все вернулось к прежнему теченью.
Возобновив все должное себе.
И начертав на Небе новую границу,
С триумфом Победитель развернул,
Не знающую краха Колесницу,
И все что было отнято вернул,
Святым, что там его встречали,
Свидетели деяний славных всех его,
И торжествуя молча ликовали,
В свершенье вознесенья своего;
Ветвями пальм ему дорогу осеняя,
Пока все вместе шли плечем к плечу,
Хвалебным гимном песнь напевая,
Отцу и Сыну и Великому Царю
Ему, достойнейшему Царства;
Он шел победоносный торжествуя,
По самой середине всех Небес,
К Покои, все излишнее минуя,
Ко Трону там где восседал его Отец;
Где он одесную с ним рядом пребывает
И по сей день его там прославляет.

Так вещи все на Небесах уподобляя,
Нашел им применение на Земле,
В земных вещах явленья претворяя,
Чтоб уберегся ты в грядущем дне.
Все то что было скрыто средь людей,
Все взвесив, уявил я для тебя;
Ту рознь среди Ангельских Властей
И Войны что терзают Небеса.
И то паденье тяжкое и злое,
Тех кто отсюда слишком высоко,
И тех восставших силою слепою,
Кому не в радость состояние твое.
Кто ныне тебя молча искушают,
Покорность позабыть и соскользнуть,
И с этим тебя радости лишают,
С тем что тебе взыскание тянуть,
Что с ним ты делишь, Вечное несчастье;
Его отдушина и вместе с тем и месть,
И приобщая к свому ненастью,
К тому же был научен ты любую лесть
Творить, иль даже — измышленье,
Всевышнему в ком пребывает все,
В нем все мы только меньшие творенья,
Взяв Компаньоном горя своего.
Но ты не слушай эти обольщенья,
Душе слабейшей это расскажи;
И пусть послужит это упрежденьем,
Примером ослушанья и лжи,
Тебе в награду; тверже бы стоять,
Но все же упадут они опять,
А ты запомни, чтоб не преступить,
Границы те, что должно чтить.

Paradise Lost, BOOK 7, John Milton

По просьбе Адама Рафаил продолжает свое повествование, каким образом впервые был создан этот мир; после того как Сатана и его Ангелы был низвержены с Небес, Бог объявил о своем намеренье создать следующий мир и созданий в нем обитающих; для этого он посылает своего Сына в услужение Ангелам, чтобы совершить свое творение в шесть дней, по истечении которых, Ангелы воспевают завершение его трудов и возвращение в Рай.

Сойди Урания! коль так зовешься ты,
Что над Олимпом вознесла небесным гласом,
Где я обозревал пределы красоты,
Что над полетом легкокрылого Пегаса.
Важна твоя мне сущность а не Имя,
Что выше девяти небесных Муз,
И для высот Олимпа ты не зрима,
Рожденная на Небе, выше всяких уз,
И всех вершин открытых к обозренью,
Истоков бьющих в глуби роковой,
Ты Мудрости извечной отраженье,
Что пребывает здесь тебе сестрой;
Чем тешишь ты себя все претворяя,
Пред Ликом высочайшего Отца,
Его все Звезды в гимнах ублажая,
Собой в них увлекая все сердца.
И я был увлечен тобой всецело,
Обозревая горизонты всех Небес,
Рискуя в бренном своем теле,
Тобой здесь сбросить мрак завес,
Смешавшись в огненном Эфире;
Вернуться в свой исконный Элемент,
Ведом тобой в незримом мире;
Покамест Конь летящий на твой свет,
Вне привязи, ко мне не угодил;
Беллерофонту в том подобен я,
Хоть с меньшей высоты и уронил,
Слетев слепым в Алейские поля,
Покинутым для вечного скитанья.
Осталось половину мне воспеть,
Но в более стесненном состоянье,
В пределах Сферы что могу я зреть;
Я на Земле, а не парю над Полюсами,
Вернее будет смертным гласом петь,
Все теми же туманными словами,
Чтоб в злобе дня кого то не задеть.
Полна Тревог и зла эта округа,
И должен здесь я уберечь себя,
Где одиночество мне верная подруга,
И тьма здесь неразлучна от меня.
И все же здесь я далеко не одинок,
Когда касаясь ты являешься во сне,
Иль озаряя в ранний час Восток,
Своим дыханием тихо шепчешь мне;
Тогда рукою в моей Песне ты води,
И пусть услышат хоть немногие ее,
А разногласия в ее звуках прогони,
То что от Вакха, и молящихся его,
Те что певца фракийского порвали,
И между Скал вослед дубовые Леса,
В Родопах с восхищением внимали,
Ловя их слуху сладкозвучные слова,
Пока не потонули в возмущение,
И Голоса и Лира; и Муза защитить,
Не в силах; но ведь нет в тебе сомненья;
Не страшно, так тому и быть;
Ведь ты всегда мольбе его внимаешь,
Ведь с Неба ты и сны пустые отвергаешь.

Пой Богиня, что последует затем,
С тех пор как Адама учтивый Рафаил
Предостерег, и вместе с тем,
Своим примером мрачным уявил,
Что ждет кто отступиться пожелает,
Его, по крайней мере это может ждать,
Иль Род его, покуда знал и знает,
То Древо где плоды нельзя срывать.
Один запрет, но вкус свой услаждая,
Что было легким в выборе его,
Он пренебрег и тем лишился Рая,
Слетевшим и лишившимся всего.
И вот он с Евой, в лучших снах,
Все слушает теперь с таким вниманьем,
Питая восхищение в словах,
Средь глубей находя свое призванье.
И среди всех явленных там вещей,
Что прежде им немыслимым казалось,
Как злоба средь Небесных областей
Или Война что к Миру примешалась,
Теперь они в смятении своем,
Выискивают прежнее блаженство,
Хоть и Всевышний виделся во всем
В добре и зле являя совершенство.
Но вскоре зло, что им пришлось узнать,
Смешаться с ними будучи не в силах,
Потоком бурным обернулась вспять,
Туда где с самого начала уявилось.
Адам развеяв вскоре все сомненья,
Все что на сердце возникало и росло;
Теперь желает знать без промедленья
Все что касаться может там его;
Откуда Небеса с Землею Зримой,
Когда впервые появилось это все,
Зачем и для чего, какой причиной,
Эдем явлен иль все что вне его;
Покуда сам не помня и не зная,
Что прежде было перед тем как осознал
Себя, он словно жажду утоляя,
Его словами слух свой услаждал,
Но этим к большей жажде пробудился
И к Ангелу он снова обратился.

Поистине, предела нету восхищенью,
О Вестник Неба посланный сюда,
Все то что с этим Миром вне сравненья,
Раскрыл ты наши темные глаза,
Оказывая этим свою милость
С высоких Сфер заранее упредить,
В том что ко времени потерей
Для нас невосполнимой могло быть.
И люди не способны и представить,
То Благо бесконечное дарованное им,
За что его должны мы вечно славить,
За тот Завет что нам он уявил.
И все, без всяких возражений,
Должны исполнить высшей волею его,
Покуда в нас конечное решенье,
Всего что есть иль быть еще должно.
И раз ты снизошел для порученья,
К высоким Сферам подыматься нас учить,
Туда где все берет свое рожденье,
Не соизволишь ли тогда нас посвятить,
В тот ум что наивысшим мнится;
И мы возможно что нибудь возьмем,
Коль соизволит он открыться,
Являя все что скрыто в нем.
Откуда это Небо что нам зримо,
Что удаляясь в бесконечность знает все,
С его огнями в пламени едином,
Что в тьме несметной обращается в ничто,
Собою заполняя все Пространства
И проникая, всеобъемлющий Эфир,
Содержат элементы все и Царства,
И зримый равно и невидимый весь Мир.
И от чего Создатель наш незримый
Решил средь Хаоса предвечного явить
Все то что есть, какое причиной,
Подвигнут был он это сотворить.
Когда закончил он свое творенье,
Коль можешь, не откроешь ли слегка,
Не для того чтоб выведать ученье,
Чем можно покорить все Небеса,
Но славою возвысить все его труды,
Чем больше будем в них посвящены.
Ведь Солнце Дня еще не закатилось,
И Свет еще висит на Небесах;
На голос твой послушно уявилось,
Мир взвесив на невидимых весах,
По прежнему участливо внимая,
И не преминет не прислушаться к словам
И слышат все, что ты увещевая,
Желаешь донести его Сынам,
Природу в глуби темной претворяя;

И если же Звезда вечерняя с Луной,
В своих тенях захочет все укрыть,
И Ночь глаза сокроет пеленой,
Его отсутствие мы можем заменить,
Пока не завершиться Песнь твоя,
А на Заре уже отпустим мы тебя.

Так Адам умолял сияющего Гостя;
И Ангел лучезарный молвил ему вслед.

Уместна и по нраву просьба мне твоя,
Что ты озвучил с осмотрением;
Но все труды его не в силу для меня,
Здесь перечислить вашим изложеньем.
Нет слов таких чем можно охватить,
Его дела сокрыты вечной тьмой,
И ваше сердце не способно уместить,
Да что там, Ангел с этой красотой,
И не равняется, иль разве подрожать
Способен только; что тебе с того,
Едва ли можешь ты что либо взять,
Иль говоришь, стремишься ты его
Прославить, пологая лишь банально
Себя тем осчастливить, да и пусть;
Раз здесь я с порученьем изначально
В глазах твоих развеять мрак и грусть,
Освобождая ум твой от стесненья.
Ты лишь просить о большем воздержись;
Чтоб вещи твоего здесь измышленья
Не обрели кривую себе жизнь;
Чтобы в Ночи, в неразумение слепом ,
Того кто Несказуем здесь не подавлять,
Тем что вразрез и с Небом и Землей;
Ведь Знание что с тобой не потерять,
И этой пищи сколько пожелаешь,
Но впредь должна она умерить Аппетит,
Покуда сам прекрасно знаешь,
Что для ума излишество претит,
В отраву всякое питание превращая,
А Разум в безрассудство обращая.

После того как Светоносный Люцифер,
(Тот что у вас Звездою Утра прозван)
Пал в пропасть с вышних Сфер,
Со всем своим блестящим Сонмом,
И Сын с триумфом вместе со Святыми
Предстал пред Троном Вечного Отца,
Где он на Воинства, с Вершины,
Взирает в свете Высшего Венца,
В таких словах он к Сыну обратился;

По крайней мере взяв свой Легион,
Слетел, покинул нас ревнивый Враг,
Кто думал то что все теперь как он,
С самим собой выстраивая в ряд;
С чьей помощью интриги приплетая,
Стяжал обманом высочайший Трон,
Законной власти нас лишая,
Желая захватить и где же теперь он;
Ведь нету славы павшим воплощеньям
И сколько же с собою он увлек;
Теперь обыкновенный он мошенник,
Стяжает свой закономерный рок,
Средь глубей необъятных пропастей.
Но нас здесь предостаточно еще;
Я вижу их движение средь Огней,
Вполне хватает чтоб Сферы все ее,
Удерживать под нашим здесь началом,
Чтобы в Служенье Храм высокий наш,
Здесь не стоял без дела и задаром,
И чтоб Огонь священный не угас;
А чтобы Враг содеянным вредом,
Не возносился нашим разореньем,
Тем что нанес он тягостный урон,
Пусть там и приобщается к творенью,
Коль Самость утеряв себя найдет,
В Едином; пусть тогда являет,
И Человека своего там создает,
И Мир другой, коль он его узнает,
А старый, пусть совсем его сотрет.
Являя свои множества в Едином,
Кровь обновляя, если сможет разгадать;
Не здесь, но в Царстве своем зримом,
Их сколь угодно может претворять.
Пока не вырастут заслугою своей,
Чтоб могли держать они свой Путь,
Туда, где среди высших Областей,
В повиновении не думали свернуть.
До Неба свою Землю возвышая,
Иль Небеса до собственной Земли,
Чтоб Царства все в единстве пребывая,
Свое навязывать уже бы не могли.
Ну а пока их слабость с ног сбивает;
Престолы и Господства, видите вы все;
Ты Сын мой не молчи, и пусть решают,
При мне, посредством Слова моего.
Я осеняю своим Духом твою Плоть;
И где бы не был ты, с тобою пребывает,
Мое могущество, не медли и вперед,
И Бездна пусть тобою претворяет.
И пусть в одно сомкнуться Небо и Земля,
В бездонных Глубях, без конца и края,
Покуда Бесконечность заполняю я,
От мрачных Преисподней и до Рая —
Пустоты беспредельного Пространства;
Но даже и таким, я в сторону сойду;
Вручаю я тебе свои все Царства,
А сам от дел покамест отдохну;
Могущество и Милость я тебе вручаю;
Что делать, иль не делать, сам решай;
Необходимость или случай, я не знаю,
Но Судьбы всех со мною, это знай.

Так Всемогущий его там увещевал,
Все глуби милостью своею приобщая,
И слову повинуясь Сын ему внимал,
Главою вышней указанья исполняя.
Деянья Вездесущего в мгновенье,
Способны претворяться столь легко;
Они вне времени и всякого движенья,
Но человек без звука не умеет ничего;
Без речи что доносится до слуха,
Откуда он свои понятия принес;
И Небеса возликовали от Триумфа,
Когда Всесильный волю произнес.
В своих Небесных гимнах воспевая,
Владыка, слався, Царь грядущих дней,
Кто Бездны необъятные смыкая,
Возвысил волей будущих людей,
Даруя мир домам их и успокоенье;
Хвала вам, те кто в ярости своей,
Изгнали нечестивые воззренья,
От бренных обиталищ истинных людей;
Хвала и слава вам, чья мудрость,
Способна сотворить добро из зла,
Искореняя в Духах злобных грубость
И приобщая их для вечного добра.
И Расу к лучшей доле возвышая,
Туда, откуда бесконечные Века,
В Миры благоволенье источая,
Тем помогая обрести самих себя.

Так пели Иерархии; а между тем
Сын уявился чье движенье выше слов,
Кто всюду пребывая первым был ничем,
Собой охватывая Силы всех Миров,
Увенчанным величественным блеском
Любви и мудрости незримого Отца;
И Сонмы в множествах несметных,
В сияющих лучах небесного Венца;
Серафы Херувимы, Силы и Господства,
Эфира вездесущего небесные Сыны,
В неизреченной славе превосходства,
Сопровождали Колесницы там свои,
Отлитые в Небесных оружейных,
Где Мириады в свете радостного дня,
Вершины делят в сбивчивых движеньях,
Друг другу предъявляя ярые права.
Руками разводить лишь успевая,
Для своей Свиты путь освободить,
И неожиданно, на распрю не взирая,
Меж ними Дух решился проявить
Себя, сопровождающим их Бога;
И распахнулись перед ним ее Врата,
В созвучных звуках, мощью Слова,
Впуская к ним Небесного Царя.
И Дух творить пустился новые Миры,
На Звездных твердях слово претворяя,
Откуда рухнуть вновь они могли,
С тех безопасных берегов обозревая,
Пучины бесконечных Пропастей;
Пустынных, диких и объятых тьмой,
Подобно дну прожорливых морей,
Где злобные ветра уносят все с собой,
Перевернуть способны все в момент,
Вздымая в волнах все вершины;
Где может быть и вовсе ее нет,
Коль наивысшая по самой середине.

Вы, Волны неуемные, уймите свою прыть;
Ты Бездна слышала, конец уже раздорам,
Порядок и покой здесь должен быть,
Произнесло всепретворяющее Слово;

Спокойным, он на Крыльях Херувимов
Нырнул в бескрайний Хаос сквозь Эфир,
Средь пропастей невидимых и зримых,
Искать там нерожденный еще Мир;
И Хаос слышал; вся сияющая Свита,
Вослед всей вереницей чтобы узреть,
Что в сотворенье новом будет вскрыто,
И Власть тех сил что мог он разуметь
Затем он взял рукою Циркуль золотой,
Прервав шатание пылающих Колес,
Что был готов в небесной кладовой,
И с центра свои линии нанес,
Для Бездны обозначив новые пределы,
С вещами что для жизни вызвал он,
Где среди Глуби темной в новом теле
Он уявился, начертав ему Закон,
В окружность новый Мир свой замыкая;
Так Царь Небесный Небо сотворил,
И Землю тоже, ведь Материя пустая,
Она вне формы без творящих Сил;
Покуда Глубь сокрыта вечной Тьмой,
Лишь чистый Дух способен всплыть
На крыльях над бескрайней глубиной,
И жизненною силой жизнь зародить,
Своим теплом сердечным согревая
Бесформенные массы в Хаосе пустом,
Но у медали сторона еще другая,
Грозит Тартаром всякий темный сон;
Прожорлив и готов любого съесть,
Где всякая несчастная Душа,
Обречена на Ад, скитания иль смерть,
Когда лишь с Плотью видела себя.

И он Соединив подобное с подобным,
Потерянное в Бездне к Духу приобщил,
Что сталось вновь жизнеспособным,
А остальное по местам распределил,
Из массы этой скатывая Сферу,
Окутывая Воздухом пропавшие Миры,
По Центру подцепив свою там Землю,
Предоставляя всем Обители свои.

И Бог Сказал, Да будет свет! и тут извне,
Стал Свет, что самым первым из вещей,
Эфиром чистым появился в Глубине;
С ее исконного Востока, средь огней,
Пустился чрез бескрайние просторы,
Перемешав себя с воздушной мглой,
Что облаком блестящим в виде Сферы,
Где Солнце все еще сокрыто Глубиной,
К рожденью зрело в облачном Ковчеге;

И Бог узрев, промолвил что по нраву,
Ему тот Свет явленный вечной Тьмой;
Из Полусфер, по Центру, переправу,
Являя в Глуби высочайшей Головой.
И стал Свет Днем, а Тьму нарек он Ночью;
Был Вечер, было Утро, День один;
И уявилось вновь минувшее воочью,
И Хоры Звездные пучины тех Глубин
С восторгом восхваляли в песнопеньях
Когда при первом выдохе из Тьмы,
Восточный Свет в сокрытых наслоеньях
Представил взорам их затерянные сны.
В тот День сотворена была Земля
Со всеми Небесами над Землею,
И все шумели свою радость не тая,
Что Сфера мировая овладела пустотою.
Незримого восславить в песнопеньях;
Настроив Арфы, чтобы все его дела,
Запечатлелись с каждой его тенью,
В тот Вечер первый и до первого Утра.

И Бог сказал, быть Тверди средь Воды,
И Пусть Вода отделится от Вод
И эту Твердь он создал посреди —
Прозрачной, неделимый Небосвод,
К простому Элементу устремляя,
И Воды удаляя что над нею и под ней,
Что всю собой окружность занимая,
Средь выпуклых, бездонных пропастей,
Безмерной, всюду растекалась;
От всякого потопа крепкою стеной,
Вода внизу и наверху не примешалась,
Без передышки отделяя все собой.

Так в Водах что повсюду пребывала,
В Кристальном Океане появился Мир,
Свои изъяны непрестанно устраняя,
Чтоб оставался незапятнанным Эфир,
От всех значений прилегающих извне,
Что Хаос приплетая с каждой гранью,
Тем сеет смуту на вершине иль на дне,
Сводя на нет худые основанья;
Назвал он Небом эту Твердь, и таковой,
Был вечер, было утро — День Второй.

Земля сформировалась, но во Чреве Вод,
Зародыш созревал еще неуявленным;
В открытом Океане омывал ее поток,
Снося все полюса в течении свободном;
Что не порожним, но сердечной теплотой,
Весь Глобус соками своими насыщая,
Обогащал питательной средой,
Для претворенья грядущего смягчая,
Отца и Матери в Зародыше своем;
Производя в них ярое броженье,
Где трое воедино слитыми во всем,
Мать в чреве насыщали к порожденью,
Питая влагой теплой сердце в нем.
И Бог сказал, Пусть Воды что под Небом,
Все в одном вместе соберутся, и тогда,
И да возникнет Суша уже следом,
А Воды обратятся впредь в Моря.
И тут же Горы появились из глубин,
Грядой пологою поднявшись до Небес,
Смыкая в Высях Бездну всех Вершин,
Все выше простираясь в тьму завес.
А Пропасть устремляясь в пустоту,
Тонула ниже к дну пустому Океана,
Где Хаос вечный претворяя Красоту,
В себе не ведает ни края ни начала.

Стекаясь каплями, туда они спешили,
От Суши прочь в бездонные Моря;
Иль плоть Земную от себя освободили,
Чтоб плод способна дать она была,
От Древа всякого по роду своему;
И Часть той Суши посреди стеной,
Хрустальной, направленье дать всему,
Вершины подгоняя вечной глубиной;
Принуждена великим повеленьем,
Во избежание потопа, чтоб не утонуть,
Должна бороться Суша разделеньем,
К истокам свои Воды все вернуть;
Как Армии на зов (ведь ты же слышал),
Когда спешат под Знамя свое встать,
Лишь только звук Трубы они заслышат,
Иначе построенье им не удержать.

Так Волны за Волнами, наплывая,
Брега смягчали новоявленной Земли,
Повсюду просочиться там желая,
И все в бездонную в Пучину унести.
И Горы стряхивали Воды от вершин
Себя сберечь в безжалостном потоке,
Что рассекал высоты всех глубин,
Иль как Змея кругами вьется в Оке,
Путь пробивая через влажный ил;
Ведь Суша от Воды была отделена,
Не просто чтобы человек на ней ходил,
Но чтоб свои назначить берега;
Всему тому что он на время получил.

Вода к Воде, Земля с Землею,
Потоки рек впадают вновь в Моря,
Что непрестанно влагу всю с собою,
Несут туда, где быть она должна.
Итак, назвал Бог Сушу ту Землей,
Морями он нарек собранье Вод;
И он увидел то что это хорошо;
И Бог сказал, пусть на Земле растет,
Трава и зелень, что посеет семя,
И Древо всякое несущее свой плод
По роду и подобию, на время,
Чье семя на Земле произрастет.
Лишь он промолвил это и Земля,
Доселе голая, невзрачная, пустая,
Приятной зеленью окрасила поля,
Себя Травою всякой покрывая;
Многообразием удивительных цветов,
Благоухая радостным цветеньем;
Лозою виноградной всех сортов,
И всяким замечательным растеньем;
Раскинулись кустарники ветвями,
Деревьев всяких стройные леса,
Танцуя словно, дивными плодами,
Стволами устремляясь в небеса,
Что но ветвях во множестве великом
Цветеньем несказанной красоты,
В одно сливаясь вышним Ликом,
Венчали кронами высокие холмы,
Питая реками и горними ключами
Долины. И Земля в дыханье снов,
Могла уже равняться с Небесами,
Достойной пребывания Богов;
В ней находить себе свою усладу;
В ее тенях священных обитать,
Делить восторги их и радость
И чувствами их сердце претворять.
Хотя и Бог и не наслал еще дождя
И Землю Человек еще не засевал;
Туманами вздымалась влажная роса,
Чем он ее поверхность увлажнял;
Все поле, ее каждое растение,
Что Богом было создано с Землей;
Всему тому что на зеленом стебле,
Назначил к росту он своей рукой;
И вновь увидел Бог что это хорошо;
И Вечер, Утро, третий день прошел.

И Бог сказал: и да появятся Светила,
Чтоб День от Ночи отделить;
Чтоб Неба Твердь знамения уявила,
Круговращение Времен установить,
Дней и Годов в периодах своих;
И пусть сияют в блеске всех Огней,
На землю Свет свой яркий изливая;
Пусть знаки все уявятся на ней;
И как сказал он, так оно и стало.

На Тверди сотворил он два Огня,
Который меньше стал для Ночи,
А большей предназначил он для Дня;
И Звезды все сияли словно Очи.
Увидел Бог что это хорошо,
Великое Творение свое обозревая;
Вослед, сосредоточием всего,
В Эфире свое Солнце создавая.
Затем Луну двояким Основанием,
Где Звезды вкруг рассыпаны в разброд,
Пространство все в согласованье,
Между собой делили Небосвод.
Откуда Свет он в изобилии извлекая,
В ее Обители туманной он вбирал
К Центральному Светилу увлекая —
Его он словно губка поглощал,
Несокрушим в ее скоплении лучей;
Теперь Храм Света был добротный,
Где посреди он поместил свои Огни,
И извлекая Свет в них звездный,
Рога позолотил у Утренней Звезды.

Путем смешенья или отражения,
В их ярких, исключительных огнях,
Свет умножался приращеньем,
Хотя невесть, в неведомых краях,
Блистали также и в паденье
Являясь зримо на людских глазах.

Великий свой Светильник возжигая,
Сначала на Востоке уявился Регент Дня,
Небесные Приделы в круге освещая,
В лучах сияющих все дальние края;
В пространстве замыкая долготу,
Мостом небесным переправу сотворяя;
И Звезд Плеяды танцевали поутру,
Все качества и свойства отражая.
Луна напротив Солнца поглощеньем,
Не столь блестящая в сиянии своем,
На Западе зеркальным отражением,
Питает Лик свой пламенным Лучом.
Покуда с этой стороны не различает
Она другого Света в тысячах огней,
Средь тысяч ярких Звезд она сияет,
Чтоб снова слиться с Солнцем на Заре.
Так Неба Твердь в круговращение,
Сопровождает Солнце в свою Тень,
Где с нею расщепляясь в завершенье
Венчает Утро; был четвертый день.

Вновь Бог сказал: Пусть Воды зародят
Дыханье жизни всякой живой твари
И пусть с потомством до Земли летят,
По Тверди Неба в обозримые все дали.
И сотворил Бог всякую живую Душу,
Рептилий, Рыб и Птиц по роду своему;
Всех кто Водою, Небом или Сушей,
Ползет, летит или ныряет в глубину.
И вновь увидел он что это хорошо,
Одаривая всех благословением,
Чтоб Воды и Земля живой Душой,
Плоды свои умножила движеньем

Плодитесь, наполняйте Земли и Моря;
Тот час накрыло все несметной тучей,
Кишила живность накрывая все края,
И косяки мальков во тьме ползучей,
Сверкая плавниками и блестящей чешуей,
Скользили в Водах к Суше пробиваясь,
И от Земли назад, волною за волной,
От середины в море растекаясь.
Кто в одиночку, кто собравшись стаей,
Они пасуться в полумраке своих снов,
Блуждая в бесконечном Океане,
Средь зарослей коралловых лесов.
Иль к Солнцу свои взоры устремляя,
В сиянии бесчисленных лучей,
Все оболочки слой за слоем устраняя,
Одежды покрывают золотом огней.
Иль скрывшись под морскую скорлупу,
Свои жемчужные ракушки обживая,
Спокойно ждут привычную еду,
О большем для себя не помышляя.
Иль между Скал упорно выжидают
Добычу, скрыты сдвоенной броней;
Иль как Дельфины глуби рассекая,
Летят в прыжках над бурною волной.
Другие неуклюжи и огромны,
Нет описания их чудовищным телам,
Едва передвигаются сквозь волны
Ужасной поступью волнуя Океан.
И величайший из существ Левиафан,
В глубинах спит Горой огромной;
И мнится Сушей выбивая свой Фонтан,
Когда плывет над гладью водной.

А в теплых топях, между тем, на берегах,
Потомство выводком несметным,
Чрез скорлупу пробившись, на глазах,
Умножилось в движении заметном.
И оперившись вскоре малые птенцы,
Поднялись в воздух крылья расправляя,
С высот все отвергая на пути
С небес своих Землей пренебрегая,
Под облаками, в зримой перспективе,
Там Аист и Орел парили среди Скал
И на верхушках Кедров гнезда вили,
Где зверь земной уже не доставал.
Иные праздно воздух рассекали,
Другие с умыслом совместным заодно,
Построив стройным клином свои стаи,
Летели под сезон сменить гнездо,
Крылом совместным облегчая перелет
Над Землями и бурным Океаном;
Таков у Журавля разумного расчет;
Ветрами устремлен желаньем рьяным
Полет свой ежегодный предпринять.
Скользя в Эфире оперением своим;
И Птичек малых песню не унять
Что украшали своим пением живым,
От Ветки к Ветке, стройные Деревья
Раскрасив перьями, зеленую листву,
До самого Заката слышалось их пенье;
И Соловей ночную трель свою
Не умолкая напевал до самого Утра;
Другие в Зеркале Озер и Рек текучих
Свои там перья омывали и тела;
Где Лебедь шеей гордо изогнувшись,
Расправил свои белые крыла
Чьи лапы словно весла выгребали;
Но стряхивая влагу неизменно от себя,
На крыльях вновь они взлетали,
На Воздух, сквозь Эфир, на Небеса,
Где пропадает все по самой середине,
Иль растворяясь предает себя Огню;
Другие по Земле уверенно ходили;
Петух кто громко прерывает тишину,
Да и другая Птица в пестрых перьях..
Так живность уявилась в Воздухе, Воде;
Был Вечер, было Утро, в Пятом дне.

И Бог в творении своем Шестого дня,
Под звуки Арф Природу претворяя,
Промолвил вновь пусть вызовет Земля,
Живую Душу, к жизни утверждая
Земного Зверя всякого по роду своему;
И только произнес Земля повиновалась,
Раскрыв Утробу плодотворную свою,
Где жизнь несчетной твари намечалась,
В их завершенных формах, из частей;
И уявился рода всякого, подстать,
В Лесах, Берлогах, Норах всякий Зверь,
Из той Земли, поверхность обживать.
Кто Средь Деревьев в Парах вырастая,
Другие на Полях цветущих и Лугах,
Себя зеленой, сочной травкою питая;
Кто в одиночку, в стаях, кто в стадах,
Шли они вместе к пастбищам своим.
Теперь во плоти порожденные Землей;
Там Лев зверей всех царь и господин,
Своей потряхивая гривой золотой,
Освободился вырвавшись когтями;
В растирая все, к поверхности Земли,
Там Рыси, Тигры, Леопарды и Медведи,
Из нор своих полезли как Кроты.
Там и Олень с ветвистыми рогами,
Громоздкий Слон и всякий Зверь лесной;
Заблеяли Овечки сбиты в стаи,
И Крокодил между Землею и Водой.
Затем что на Земле ползет или летает,
Червь, Мошка, крылья словно веера,
Мельчайшие черты в движенье уявляют,
И Лето украшают в пестрые цвета —
В лазурь и зелень, Злато и Пурпур;
Так тают линии в несметном измеренье,
В изгибах хитрых не оставив и следа,
Лишь тенью уявив свое значенье;
И в малой капле вся Природа явлена;
Иные словно Змеи извиваясь,
Охватывают кольцами свой Круг,
Или в пределах Тверди устремляясь,
Расправив крылья носятся вокруг.
Вот Муравей прижимистый и жалкий,
Казалось бы, но Будущую стать,
Он охраняет бдительною хваткой,
В чьем малом тельце сердце не объять;
А в целом, лучшим он примером,
Порядка должного в усердии своем,
Где все семейство занятое делом,
Преумножает свою выгоду во всем.
И Муравьям вослед Пчелиный рой,
Спешит всех Трутней прикормить,
И в сотах дом отстраивают свой,
Чтоб можно было мед в нем отложить;
А что до остальных, знакомы имена,
Нет смысла повторяться мне стократно;
Зверь в Поле вкрадчивый — Змея,
Чье протяжение в охвате необъятно;
Медь хладных глаз чьих может убивать,
Хоть пред тобой бессильны, раз ты им,
Способен как желаешь управлять —
Господь над всяким Зверем полевым,
Так Неба Твердь свершила новый круг,
Являя в Славе неизменное движенье,
В круговороте вечном Первых рук,
В нем обновив свое расположенье;
Свое богатое убранство оформляя,
Цвела счастливою улыбкою Земля,
Средь Воды и Суши, Воздуха, являя
В движенье Рыб и Птиц цветущие поля,
И Зверя кому плыть, ползти или ходить;
Но труд Шестого дня не завершился;
Владыка еще должен руку приложить,
Чтоб круг необходимости свершился,
Венцом творения отличным от других,
Чтоб с грубостью ему не пресмыкаться
Среди прочих всех Творений дорогих,
Но чтоб, незыблем, Долгу он предался.
При этом, своей статью выпрямляясь,
Он стоя прямо остальными управлял;
И непрерывно с Небесами сообщаясь,
Себя при этом он всецело познавал.
И благодарно принимая снисхожденье,
Остался верным он в служении своем,
И в сердце претворяя направленье
В глазах и слухом был он устремлен.
И Всемогущего хвалою прославляя,
Кто на него свои творенья возложил,
До собственного Неба возвышая,
Где он все дальние приделы уявил.

Так громко к Сыну обратился он
(Ведь он во всех и всюду, разве нет),
Да будет вслед Зверям всем сотворен
По нашему подобию Человек.
Пусть и господствует над ними там,
Над Рыбой, Птицей, Зверем полевым;
Тебя сформировал он там, Адам,
Вдыхая жизнь в тебя дыханием своим.
И ты подобием Творца, живой душой,
Ты, Человек из праха, уявился;
Был сотворен ты Мужем и Женой,
И перед вами всякий Зверь склонился.
И Бог сказал, плодите род Людской,
Царите своей Волей претворяя;
Владейте всем, что вам дано с Землей;
На небе Птицей, Рыбой, всякой Тварью,
Всем, в чем дыхание живое на Земле.
И где бы ты не совершил свое творенье,
Все имена заключены в одном тебе;
Ведь знаешь сам ты, вне сомненья,
Что под тобой Деревья эти все.
В прелестный Сад он поместил тебя —
Все пробовать на вкус и созерцать,
Где ты от каждого приятного Плода,
Свободен пропитанье себе брать.
Здесь все, что только пожелаешь,
Но все что здесь растет или цветет,
Ты никогда всецело не познаешь,
Разнообразие что Земля в себе несет.
Затем от Дерева дающего познанье,
Добра и Зла, не следует вкушать;
В Природе не бывает наказанья,
Но есть закон, которым променять,
Легко ты можешь жизнь свою на тлен
И потому, о Адам ты себя убереги;
Чтоб страсть не ввергла тебя в плен,
Свой вкус и жажду к Небу устреми.
Ты должен подчинить свое хотенье,
Распознавая жизнь от тщеты и зла,
Чтоб не был ты застигнут в удивленье
И на пороге Смерть не пожрала.
На этом он свершил Творение свое
Обозревая все под собственной пятой
Увидел он, что это хорошо;
Был вечер, было Утро — День шестой.

Но от трудов Господь не отлучился,
Хотя, усилий нет у высшего Творца;
В свою обитель вновь он устремился,
Туда где в Небе исчезают Небеса.
Своей Империи высокой прибавленье
И новый Мир который сотворил
Зреть в перспективе сотворенья,
Что с высоты Престола он явил.
Как он в частях своих закономерен,
Найдет ли план великий в нем ответ,
Насколько красоте он соразмерен;
И десять тысяч Арф ему вослед
Созвучьем ангельским звучали;
Сопровождая вознесение его;
Эфир с Землей, казалось, отражали,
Друг другу вторя единением всего,
(ведь ты же помнишь, ибо слышал),
Как Звезд плеяды усыпают Небосвод
И как Планеты, что твоей превыше,
Внимают замедляя вечный ход,
Когда минуя их ликуют восхожденьем;
Откройтесь настежь вечные Врата —
Они сопровождали его пеньем —
В день завершения великого труда.

Творец возносится с Триумфом,
Закончив новый Мир в шесть дней;
Отныне, с каждым новым Кругом,
Он будет уявлять себя сильней.
И в окрыленных Вестниках своих
Теперь он будет чаще нисхожденьем;
Питая свою радость среди них,
Даря им Милость и расположенье.
Так Свита в гимнах славила его,
Сквозь Небеса, сопровождая,
Где устремляя направление свое,
Он Двери огненные настежь отворяя,
Богам дорогу всем освобождал,
В предвечную обитель, по прямой,
Смыкая Мост Небесный по краям,
И устилая его пылью Золотой.

Так россыпью ночное Небо усыпая
Тебе являют Звезды Млечный путь.
Но тут, Эдем, закат уже встречая,
За горизонт готовился стряхнуть
Свое Светило, Вечером седьмым,
С Востока разливаясь полумраком,
Ночь предвещая; и на самой высоте
Горы священной Сын явился рядом,
У Высочайшего Престола, при Отце.
Чья Власть вовек не сокрушима,
В ком мощь и силу он являл;
Кто Плоть от Плоти с ним единым,
Его все огненные грани постигал,
Хотя при нем, он был ему незрим,
Но сутью он присутствовал везде
И вместе с ним всю Власть делил,
Едином телом, всюду и нигде —
Творец и разрушитель всех вещей,
Закончив все свои Творенья,
Теперь по истеченье шести дней,
Он пребывал в отдохновенье,
Оставив труд свой в день седьмой,
Но почивал он не в тиши священной;
Тянули звуки нитью Золотой,
Цимбалы, Арфы, Флейты и Свирели;
В созвучии дыханья иль струной,
Иль в хорах пением Святых —
Вся Сфера в звуках трепетала;
Курением кадильниц Золотых,
Окутывая Гору дымом Фимиама.

Шесть дней творения, великий труд,
Они ликуя воспевали, прославляя,
Что бесконечная явила в себе Глубь,
Всю мощь Незримого собою уявляя;
К тебе слова и мысли безучастны,
Не в силах охватить или снести,
И никакому измеренью не подвластно,
И возвращаясь можешь превзойти
Ты Ангелов Гигантов; по приданью,
В тот день от твоих Молний Небеса
Горели и тряслось все Мирозданье,
Но в претворенье слава вся твоя,
И лучше строить нежели крушить;
Великий Царь, никто тебя,
Ни твое Царство не способен умалить.

Восставших Духов все стремленья,
Легко ты обессилив свел на нет;
Ты отразил здесь все поползновенья,
Никто не сможет погасить твой свет,
Чтоб тех кто в тебя верит всех отбить;
Ты никогда не будешь менее себя,
А те кто ищут в чем то уронить,
Лишь Власть твою уявят всю сполна,
Покуда в зле преумножаешь ты добро.
Зри новый Мир явлен тебе отныне;
Врата других Небес не далеко,
К стеклянном Море, в чистом Гиалине;
Где полнота в размахе необъятна,
И ярких Звезд бесчисленная тьма,
Где Мир для обитанья, вероятно,
В себе содержит каждая Звезда.
И все периоды кругов ему известны,
Где между ними есть своя Земля,
Для человека обитанием прелестным,
И Океаном где стекается Вода.
Счастливы трижды Люди с их Сынами,
Кого Всевышний двигает вперед,
Что образом его здесь вместе с нами,
Снискал в них поклоненье и почет.
С наградой управлять его твореньем,
В Воде, Земле иль Воздуху подстать,
И этим умножая Поклоненье,
Все Расу к своим Сферам приобщать;
Счастливы трижды, если только знают,
И свое счастье в жизнь воплощают.

Так пели Аллилуйя в день отдохновенья,
На Небесах; теперь, надеюсь, утолил,
Твое желание узнать его творенья
И как впервые создавал он этот Мир.
Вещей на Лике вышнем претворяя,
И что явилось от начала всех времен,
Чтоб дал потомкам знать, увещевая,
Насколько он велик в значении своем.
А если больше, что доступно вашему уму,
Ты спрашивай, что знаю, расскажу.

Paradise Lost, BOOK 8, John Milton

Адам интересуются относительно движения Небесных тел, но получает уклончивый ответ. Рафаил советует заниматься вещами более доступными для понимания. Адам соглашается; желая задержать его как можно дольше, он вспоминает свое собственное возникновение; время когда впервые был помещен в Райский сад; свою беседу с Богом относительно одиночества и подходящего окружения; о первой встрече с Евой и бракосочетании с ней. Рассуждения обоих по поводу этого, после чего Ангел, увещевая и еще раз предупредив, удаляется.

Закончил Ангел, но в ушах Адама,
Казалась глас его по прежнему звучал,
И как бы обращался к нему прямо,
Он слову каждому с усердием внимал;
И вдруг очнувшись словно от о сна,
Ему промолвил; О Небесный Вестник,
Могу ли чем нибудь я отплатить,
За то что был ты столь любезен
К познанью мою жажду утолить;
И добр был ты снизойти для сообщенья
Вещей неизъяснимых для меня;
Что здесь с премногим изумленьем,
Теперь услышал и узнал я от тебя,
И принял с должным восхищеньем,
Ведь мощь Творца не умолить;
И все ж еще присутствуют сомненья,
Что только ты способен разрешить.

Когда я этот Мир в Основе постигаю,
Где Небо сочетается с Землей,
И все значенья вычисляя извлекаю
И Меры все, безмерной долготой,
Там где зерно к зерну Миры являет Атом,
Где точкой просто зримая Земля,
Где Звезды делят стать свою с Рогатым,
А Твердь Небесная не ведает себя.
(Покуда каждый день в круговращенье,
Его дыханьем исчезает в никуда,
Вся рознь их в извечном столкновенье,
Чтоб новым кругом выявить себя),
Лишь чтобы светом пламенели его Очи
И учинять Богослужения на Земле,
Где точно Дни сменяются на Ночи,
Что так порою непроглядны в темноте,
Я думаю к чему обширные пространства
Обозревать, коль скрытыми глаза;
И этим признаюсь, всегда я восхищался,
Сколь не дает обманывать себя
Природа мудрая, беря себе в расчет,
Что только можно в пользу обращая,
И извлекает в диспропорциях доход,
Столь много Тел полезных создавая.
И все разнообразие лишь одною целью,
Во всем добро и благо извлекать,
И ежедневно Сфер круговращение,
По новой непрестанно повторять.
Пока первичная Земля не перестанет,
Шатать пространственную глубь
И в Равновесие с Небом не предстанет,
В служенье лучшем уявляя свою суть.
И устранив никчемные движенья,
Все то что скрыто в ней употребит,
И все неисчислимые значенья,
К своим источникам в Эфире устремит.
Свое Тепло и Свет, свое Движение,
Где скорость не подвластна исчислению.

Так молвил Он, невозмутимым ликом
В его предел вступая скрытый тьмой,
Где Ева, в стороне от глаз сокрыта,
При них слегка склонившись головой,
Внимала скромно с Царственного места,
И Милость, побеждает тот кто зрит,
Где суждена предвечная Невеста;
Там поднялась сомкнуть Она концы;
Ступая меж своих Деревьев и Цветов,
Проведать как Плодами расцветает,
Питомник Райский в множестве даров,
Где все казалось лишь ее и ожидает;
И приближаясь, все цвело при ней,
Одним ее касаньем рост свой уявляя,
Но отошла не с тем что скучно было ей,
Не потому что их слова не понимая,
Не в силах внять что с вышних областей,
Касалось слуха; ибо плоть у них одна;
Лишь для нее слова звучали там,
И откликаясь она знала для себя,
Что перед Ангелом был ближе ей Адам. .
Покуда ведали что смешанные в Лике,
Соединяясь в нем по сторонам,
Вся распрю полюбовно, спор великий,
Между собой они делили пополам,
Не от одних лишь Слов его прельщаясь.
И где такие пары сходятся теперь;
Когда они в Любви так сочетались,
Чтоб Человека чести удостоил Зверь?
Подобная Богине медленно ступая,
Шла среди Граций, дивной красотой,
Все Очи стрелами желанья ослепляя,
Своим явлением увлекая всех собой.
Его сомнения Ангел представляя,
С великодушием промолвил добавляя.

Твое стремленье знать я понимаю,
И в этом упрекнуть тебя я не могу,
И также Книгою Раскрытой я читаю,
Какую Он назначил нам стезю —
Его деянья все что уявляют Небеса;
Все времена его, в периодах своих —
Его Часы и Дни, Года и Месяца,
Смотри и ты, пока не разглядишь;
И здесь не важно в чьем распоряженье,
Круг совершается, испытывая нас,
Коль прав в своих ты вычисленьях,
А остальное скрыто с наших глаз,
Творцом великим и не важно от кого;
Ни Человек, ни Ангел не узнает;
И над тобой и надо мною, высоко,
Есть Сила что обоих нас включает;
А тем кто должен только восхищаться,
Запрещено причины разглашать;
Зато всегда они способны попытаться,
В своих догадках что то разгадать.
И Неба Ткань всегда в распоряженье
У всех желающих оспаривать свое;
И может все занятные воззренья
Являются лишь только для того,
Чтоб тот кто свыше просто посмеялся,
Над всеми их расчетами Светил,
Выглядывая кто там устремлялся
И где воображался новый Мир,
Основою всемерной претворяя,
Согласовав движенье своих Звезд;
Что строили, крушили иль изобретая
Как на всех планах множился прирост.
От центра и до центра все движенья,
Все циклы, эпициклы вновь и вновь,
Являя в отвлеченном умозренье,
Разбив свой Круг вращением Колес.
И видя построения твои уже я знаю,
Кто здесь направит отпрысков твоих,
И кто им лучшие тела предполагая,
Предложит наилучшее для них;
Иль в самом деле смеешь допустить,
Что большее не видит иль знает
О меньшем, иль должно о нем забыть,
Когда оно в себя его включает?
Или вне всякого движенья Земля
На стороне стоит одна, взирая,
А бег свой непрестанный Небеса
Лишь только для нее и совершают?
И для нее вся выгода? Но посуди,
Коль можешь видеть эту круговерть;
Ведь если в меньшем нету красоты,
Тогда о большем остается сожалеть.
Что есть Земля на Небе, нечего сказать,
Темна на Солнце, но в его огне,
Весь смысл его может отражать,
Все качества лучей являя на себе.
Не только лишь Земле и обитателям ее
Шлют Звезды Свет во множестве кругов —
Окружность, что включает в себя все,
Она здесь прославляет всех Творцов.
Чье протяженье никогда нам не объять;
И Кто охватит все его пространства?
Затем и Человеку нужно понимать,
Что он лишь гость и нету постоянства
Во всем что он желает удержать.
Все Здание огромное ему не уявить,
И все что есть не в силах он усвоить,
И ум, да хоть какой, не уместит,
Что так себе желает он присвоить —
Стены хрустальной все значения и грани;
И все что скрыто с глаз его,
Лишь видит Бог, что в вечном Океане,
Имеет также, над собою, своего.

И добавлением ко всем свойствам,
Колец бесчисленных где все его тела
Собой слагают все мироустройство,
Дух что сплетаясь с тканью вещества,
Способен в безграничное движенье
Явить; Да и по мне сказать нельзя;
С Утра, из Рая, к вам без промедленья,
Уже к полудню был в Эдеме я.
По воле вышней пересек я расстоянье
Числом неописуемое, только для того,
Чтобы Светил явить согласование
На Небесах, чтоб мог ты видеть все,
А так же все пороки и изъяны,
Чтоб мог ты все сомнения устранить;
Не то чтоб утверждаю я, и к брани,
Тебя толкаю, но хочу лишь уявить,
Кто дом твой на Земле располагает.
От чувств людей Бог скрыл свои пути;
Меж Небом и Землей их разделяет
Стена, что им не просто обойти.
Затем и ум земной предполагая
Те вещи что не может разглядеть,
В ошибочных воззрениях блуждая,
Теряется, не в силах преуспеть.
Что если Звезды силой притяженья,
К Центральному Светилу свою нить
Протягивают в вечном устремленье,
И с ним они не в силах себя слить,
Круги описывают в танце неустанном?
Бегут сегодня низко, завтра высоко,
Блуждая в бесконечном Океане;
Продвинувшись иль отставая далеко,
Или недвижны в ожидании толчка?
И если бег в шести уже ты знаешь,
То сможешь семь увидеть, и Земля,
В ее семи уже не потеряешь,
Во всех движеньях трех Миров;
Что можно отнести и прочим Сферам,
Где может также между двух воров,
Спасают свое Солнце между делом,
В работе непрестанной; Днем и Ночью,
Оно незримое, вращением Колеса,
Поверх всех Звезд, что словно очи,
Плывет свои все заключая Небеса.

А если хочешь знать ты все вперед,
Вращенье Дня и Ночи пред тобой;
К Заре Земля стремиться на Восток
Вступая в Ночь обратной стороной,
Пока в Дневных Лучах себя питает:
Все на глазах открыто здесь тебе.
А что если Земля в Эфире отражает,
Свой Свет дневной ночной Луне,
Звездою ясной ее Небо освещая,
Как и она ночами светит для Земли?
Покуда и Луна — Земля родная,
И также у нее есть жители свои;
Ты видишь пятна, словно облака,
Чтобы плоды ее узнали процветанье
Дождями их питается она,
Смягчая почву что дарует пропитанье;
Да и другие Солнца с Лунами, они,
Мужской и Женский свет соединяя,
Являют к жизни и движению Миры,
Творенья в своих Сферах оживляя.

Душа живая не способна обладать
Вселенной, что безлюдною пустыней,
Едва способна слабенько мерцать,
Нередко свет мешая свой с гордыней,
Откидывая отблеск свой невнятно,
На Сферы зримые до собственной Земли,
Что отражаясь возвращается обратно,
Но здесь еще поспорить можем мы.
Пусть будет так, и даже пусть и нет,
Главнее Солнце будет иль Земля,
Чей среди них дороже Свет;
Бежит с Востока Солнце, иль Она
Скользит от Запада себя вращая,
Круговращением на собственной оси,
Бесшумный курс свой направляя,
Пока несешься с нею вместе ты;
Все то что здесь сокрыто от тебя
Оставь всевышнему, а думай впредь
Как сможешь посвятить ему себя,
Чтоб мог ты лучше преуспеть.
А остальным пусть он располагает
И будь доволен тем что даровал;
Твой дивный сад что процветает,
С твоею Евой в чьи объятия попал.
До вышних Сфер тебе не дотянуться;
Скромнее и Мудрей поставь себя,
И чтобы лишний раз не обмануться,
О том ты думай что касается тебя;
Оставь Миры другие, думай о своем;
Творенья, Жизнь их, раскрой глаза,
Когда имея свой ты счастлив в нем,
И на Земле тебе открыты Небеса.

Адам сомнения отбросив отвечал;
Воистину, О Вестник благосклонный,
Твой чистый разум нам услугу оказал,
На Небесах недосягаемых рожденный;
И был столь добр от хитросплетений
Избавить нас, явив простейший путь,
Как должно жить нам без сомнений,
Чтоб лишний раз значенье не раздуть,
Уныньем эту нашу жизнь отягчая;
Бог повелел нам сторониться от тревог,
Тщетой пустою ум не досаждая,
Конечно если сам себе не изберет;
Покуда измышляя склонен бесконечно
В иллюзиях безотчетных он блуждать,
Пока он не усвоит опыт вековечный;
Что капле Океан весь не вобрать,
И без нужды все то что не вместить,
Все то что скрыто с наших глаз,
И что разумней взоры устремить,
На все что здесь касается лишь нас.
А остальное суета иль просто дым,
О чем не стоит даже думать нам;
Что за ненужностью останется пустым,
Лишь напуская призрачный туман,
От важных всех вещей нас отвлекая;
А не сойти ли нам тогда с тобой,
Полет высокий ниже устремляя,
Того касаясь что под нашею рукой?
И может мы в намеках все узрим,
О чем еще здесь рано вопрошать;
Все то что мы благоволением твоим,
Теперь усердно ищем разузнать.

Тебя услышал, память пробуждая,
Явил ты все что знать был должен я;
И я теперь поведать все желаю;
Не соизволишь ли послушать ты меня.
И исподволь не обессудь за измышленья,
Покуда день еще не завершен;
Ведь для меня ты снисхожденьем
И в помощь мне отправил тебя он.
И я надеюсь сможешь ты понять,
Что ничего не остается для меня,
И я ищу как можно дольше задержать,
В надежде разузнать все от тебя.
Пока я здесь в общении с тобой,
Мне мнится что попал на Небеса;
Слова что льются песнею живой,
Дороже всякого приятного плода,
Чем насыщаюсь здесь я от трудов;
Они сладки, но страшно приедаясь;
Нет ничего здесь слаще твоих слов,
Их можно поедать не пресыщаясь.

И молвил Ангел кротостью Небесной;
Да и твои слова не меньшей красоты,
Отец Людского рода, О любезный,
И красноречия отнюдь не лишены;
Ты более чем небесными дарами,
Всевышним изначально наделен,
С наружи и внутри, его глазами,
Его подобием замечательным явлен.
Неважно, говорящий иль немой,
Во всех движеньях, в каждом слове,
Во всем являя милость с красотой,
Слагаешь все ты сообразно его воле.
На Небе думаем не меньше мы,
Здесь о твоем существовании земном;
И среди Ангелов, узнать его пути,
Мы Человеку предпочтенье отдаем.
Ибо как видим мы теперь тебя,
Всевышний милостью своею одарил,
И стало быть он возвеличив до себя,
Свой образ в Человеке повторил.
В Глубь темную меня назначил он,
Полетом призрачным свершить,
Приказом выстроить свой Сонм,
У Адских Врат и никого не пропустить.
Пока он будет занят своим делом,
Чтоб ни единый Враг не пробежал,
И вдохновлен прорывом смелым,
Творение с крушеньем не смешал.
Чтоб изъявлять свое и не пытались,
Для этого он нас послал сюда;
Чтоб формы его волей претворяясь,
Провозгласили в нем великого Царя.
И этим наше укреплять повиновенье;
Мы темные Врата немедленно нашли
И перекрыли крепким загражденьем;
И приближаясь слышали внутри,
Не звуки Песен радостных, но крики,
И скрежет громкий ярости слепой,
И возвратились с радостью великой,
Мы к Свету на закате в день шестой;
Так вот, на нас он эту долю возложил;
Теперь и ты рассказывай что знаешь,
Признаюсь ты не меньше мне польстил,
Покуда слаще слов моих не знаешь.

И молвил общий Предок, на словах,
Превышней силе выразив сомненье;
Не может Человек плененный в прах,
Знать жизнь Человека в зарожденье;
Кто знает себя с самого начала?
И потому тебя подольше задержать
Стремлюсь, беседовать желаю,
И я надеюсь тебе есть что рассказать.

Когда очнувшись вновь отбросил сон,
Средь поросли цветущей пробуждаясь,
Бальзамом пот стекал с меня ручьем,
Лучами Солнца быстро испаряясь,
Питаясь влагой что вобрать я успевал.
И я Глазами в Небеса хотел вцепиться
И тут же резко на ноги привстал,
В том направленье силясь устремиться.
И осмотревшись я увидел вкруг меня
Холмы живые и цветущие долины,
Прохладные ручьи, тенистые леса
И всюду живность, с верху до низины;
Кто ползал, кто то шел, а кто бежал,
На ветках дружно пташки щебетали,
А кто на крыльях в воздухе порхал;
Все вещи улыбаясь сердце наполняли,
Восторг и радость пробуждая в нем.
В отрезке каждом свое тело изучая;
Попробовал пройтись, затем бегом,
На гибкость все суставы проверяя,
Я в каждой части жизнь чуял в нем.
Но кем я был, где находился, для чего,
Не знал, и попытался я заговорить
И речь мне повинуясь открывала все,
Что я увидел и что мог определить.
О Солнце! Ясный Свет, промолвил я,
Что светит дальние пределы уявляя,
И ты беспечная, цветущая Земля,
Что нам обителью, в лучах его сияя,
И вы долины, горы, реки и моря,
Тенистые леса, кто здесь обжился,
Вы движимые все живые существа,
Скажите кто я, как здесь очутился?
Не сам; должно быть по желанию Творца,
Кто зримо здесь не может уявиться,
Чьи свойства волей высшего Венца;
Скажете где найти его и преклониться.
Покуда от него и жизнь и движенье,
Хоть и открыто здесь всего да ничего;
Так я блуждал не зная направленье
Себе на помощь призывая хоть кого.
Не зная где, когда и кем я был рожден,
Где я узрел впервые дивный Свет;
В тени у берега в раздумья погружен,
Присел я не дождавшись свой ответ;
И там меня впервые сладкий Сон,
Всецело охватил картины уявляя;
Казалось мне я растворялся в нем,
Мой ум и чувства мягко усыпляя;
И я подумал в безмятежном этом сне,
Что это Сущность прежняя моя;
И что немного задержавшись на Земле,
Теперь, без чувств, в нее вливаюсь я.
И этот Сон меня все глубже увлекая,
Сменял картины и виденья предо мной,
Мои иллюзии в формы претворяя,
Гдя я был ими иль напротив, они мной.
Один, казалось, ликом превосходен,
Явился мне и молвил; Встань Адам,
Из множества ты был рукоположен,
И все Обители открыты тебе там;
Я тот кого ты звал, тебя сопроводить;
Готово место в Саде наслажденья;
Он мою руку взял в Эфире воспарить,
И полетели плавным мы скольженьем
Поверх Полей и Вод на Гору заступить,
С просторной круглою вершиной;
Вокруг деревья с множеством плодов,
С дорожками лесистыми меж Хижин
Предоставляя там укрытие и кров.
Теперь все вещи что я видел на Земле,
Невзрачными и тусклыми казались;
Там где Деревья искушали меня все,
И от Плодов их Очи разбегались,
Что там свисали возбуждая аппетит;
Крепился я не силах удержаться,
От Древа каждого желая прикусить;
И тут вполне мне стало открываться,
Что это наяву и вовсе я не спал,
Как Сон бросает тень свою на Лик,
И я б наверно дальше там петлял,
Когда бы вновь не вышел Проводник,
Присутствием небесным меж Деревьев,
И повинуясь я упал к его ногам;
Я был смущен в своем неразумение,
И вновь, увещевая, так он мне сказал;
Что здесь искал ты — я, глаза раскрой,
Я Автор этого всего, что видишь,
Вокруг, кто над тобой, иль под тобой,
А ты не больше чем слепой подкидыш.
А Райский Сад пусть будет он твоим,
Тебе его дарю для пропитанья;
Возделывай его, вкушай плоды,
Покуда в этом все твое призванье;
Все для тебя что только пожелаешь,
Чем свое сердце можешь ты питать;
В Плодах ты недостатка не узнаешь,
С любого Дерева свободен ты срывать;
Но сторонись лишь Дерева познанья,
Добра и Зла, что посадил я для тебя,
Залогом твоего здесь послушанья,
С неоспоримой твердой верою в меня.
Оно растет здесь подле Древа Жизни;
Запомни, Плод нельзя его срывать,
Чтобы в последствии тебе от укоризны,
Средь горестей земных не пребывать.
Покуда в день когда его ты вкусишь,
Своею волей иль чужой его сорвешь,
Ты мой завет единственный нарушишь,
И по причине этой смертию умрешь,
Счастливого лишившись состоянья;
Отсюда будешь изгнан ты тогда,
В Мир горестей, печали и страданья;
Так он сурово произнес свои слова,
Что прозвучали строгим упрежденьем,
Их отзвук до сих пор в ушах моих;
Хотя, скорей, в своем недоуменье,
Я оказался во владениях Земных.

Но Лик Небесный вскоре прояснился,
Даруя милость таким образом его,
И вновь речами сладкими излился,
Так он изрек мне направление мое;
Не только Рай, но также Землю всю,
В ее приделах что способен ты объять,
Тебе всецело, твоей Расе отдаю,
Где ты как Бог всем можешь обладать;
На Суше, в Море, Воздухе — везде,
Рыб, Птиц, Зверей по роду и под стать,
Тебе вручаю также на Земле,
Я в Именах твоих их буду различать.
Они в твоем отныне подчиненье,
Включая всех глубинных Рыб морских,
Чьи Элементы и Стихия вне сравненья,
Ведь Воздух разряженный не для них.
Пока он молвил все живые Твари
Попарно подходили вместе к нам;
Одни на своих крыльях подлетали,
Другие по Земле и я их называл,
По Именам, Природе их внимая;
Бог свое знание и зренье мне дал,
Где видеть все я мог, распознавая,
Одним касаньем все воспринимал;
Но что выискивал увидеть я не мог,
И так я Лику вышнему изрек;

Но Именем каким и как назвать тебя,
Ты выше всех, в себе все заключаешь,
Один мои все превосходишь Имена,
Создатель Мира все ты превышаешь?
Как славить в должном поклоненье,
Что благо человеку знаешь только ты;
Для благоденствия его твои творенья,
Столь щедро рассыпаешь ты дары,
Рукой пространной всем его снабжая;
И я не вижу кто б еще воздал хвалу,
Со мною плоды все щедрые вкушая;
И что за счастье наслаждаться одному,
Во имя собственного удовлетворенья?
Так я заносчиво его там вопрошал,
И Вышний Лик с улыбкой отвечал;

Какое одиночество, ведь на Земле
С избытком всех живых творений,
Они везде здесь, в Воздухе, в Воде,
И все они в твоем распоряженье,
Тебя явлением своим увеселяют;
Иль образы и нравы их не знаешь ты?
Они все без зазрения помышляют,
Причины все и предпочтения свои.
Найди себе и в этом развлеченье,
Препровождая время здесь свое;
Все правила в твоем соизволенье,
Ведь здесь обширно Царствие твое.
Так говорил Владыка мирозданья,
Хотел порядок он казалось утвердить,
Но тщательно слова все подбирая,
Ему осмелился я робко возразить.

Небесный Царь, за дерзость не сочти
Мои слова, О вышний мой Творец,
И благосклонность к ним свою яви,
Как Сыну собственному жалует Отец.
Иль разве не поставлен я тобою
Во всех делах тебя здесь замещать?
Что я среди неравных обустрою,
Когда нас будет пропасть отделять,
Какая в том гармония иль радость?
Взаимно мы и соразмерностью всего,
Здесь делим горечь всю и сладость
И никогда не обрести нам здесь ее,
Коль разделять нас будет бездна;
Один настойчив в помыслах своих,
Другой же изъявляя все небрежно,
Беспечностью бездумной нерадив;
И мне ни тот ни этот не под стать,
Мне равно утомительны они;
Здесь о единстве я хочу тебе сказать,
Таком, в котором мог бы я найти
Себя, его во всем всецело разделяя,
Усладой для души и для ума;
Зверь для себя лишь все стяжая,
Не пара для людского существа;
Они взаимно рады средь своих,
Как Лев и Львица, не случайно,
Соединил ты вместе в парах их;
И Птица не способно изначально
Со Зверем сочетаться, как и Дичь
С любою Рыбой; или Обезьяна
С Волом не ходит; и менее всего
Зверь Человеку составляет пару;
На что Всевышний на вопрос его,
Невозмутимо глядя кратко отвечал;

Особенное нечто вижу ты желаешь,
Коль столь разборчив в выборе своем,
Компанию себе предполагаешь,
Чтоб наслаждаться здесь вдвоем,
Один вкушать блаженство не желая.
А что ты думаешь тогда на счет меня,
Со стороны мой облик наблюдая;
Кажусь вполне ли счастлив для тебя?
От вечности до вечности мне быть,
Здесь одному и рядом нету никого;
На равных не с кем мне поговорить,
Кто здесь коснется зренья моего,
Помимо мною созданных Творений;
Да и они всего лишь частию меня,
Вниз, бесконечным нисхожденьем,
Как впрочем, также частью и тебя.

Он смолк и я ответил со смиреньем;
Путей предвечных высоту и глубину,
Вся мысль человека с его зреньем,
Ей не объять и не постигнуть красоту,
Величия всех Вещей непостижимых;
Покуда совершенен ты во всем,
В явленьях зримых и незримых
Не терпишь недостатка ты ни в чем.
Но Человек, он не таков, и утешеньем,
Среди пороков и изъянов всех своих,
С подобными нуждается в общенье,
Чтоб устранить иль сгладить их.
Тебе конечно не к чему и размноженье,
Ты абсолют, включаешь в себя все;
В несметных числах все мгновенья,
Ты исчисляешь чтоб явить свое Одно.
А Человек себе подобных умножая,
Свой недостаток возместит в другом
Друга друга повсеместно восполняя,
По Образу он станет в множестве своем,
Что требует нежнейшего приятия;

И раз сокрытым втайне ты один,
Сам для себя, включаешь в себя все,
Сам друг и враг, сам раб и господин,
Себе не ищешь никого и ничего,
То значит всякое свое Творенье,
Ты до какой угодно высоты,
Возвысить можешь приобщеньем,
Чтоб уявить свои приделы красоты;
Но Зверь упрям, едва ли я смогу,
От всех его повадок приподнять,
И мне его довольство не к чему;
Так осмелев дерзнул ему сказать,
Пьян от свободы, в дозволенье;
С ответом не заставив долго ждать,
Он выразил свое мне одобренье,
Небесным гласом милость изливая;

Досель, Адам, ты был на испытанье,
И в Бездне будучи себя не растерял,
Твои по нраву имена мне и названья,
Покуда Зверя ты с собой не уровнял;
И о себе самом, твой дух свободный,
Был превосходно Образом явлен;
Зверь груб и слеп и слишком злобен,
Затем и качества он этого лишен,
И стало быть для твоего общенья
Он не годится; дело было в том,
Что должен был своим решеньем,
Определить кто ты, а кто есть он.
Я знал пред тем что ты мне скажешь,
Что человеку одному нехорошо;
И потому один, и как себя покажешь
Хотел я посмотреть решение твое;
Что принесу вослед, ты будь уверен,
Твое подобие, твое второе я,
Твое желание, твоя воля, твоя вера,
Точь в точь где все твои сердца.

Он смолк, иль просто я не слышал,
И Небеса теперь давлея над Землей,
Свели на нет весь прежний смыл,
Преобладая слишком долго надо мной,
К вершинам звездным возвышая,
Туда где вещи восприятие мое,
Намного превосходят ум мой истощая;
Измотан этим передышку от всего
Хотел найти, склоняя к сну себя,
Что послан был Природою самой
И только лишь сомкнул свои глаза,
Для внутреннего взора предо мной
Явился Образ дивной перспективой;
Казалось был всецело поглощен,
Я этой умозрительной картиной,
Как наяву, хотя объят был сном.
Себя напротив я увидел очертанья,
Лик светоносной предо мной,
Притягивал там все мое вниманье,
Был столь великолепен он собой;
Склонился он над левым боком,
И аккуратно взял одно мое ребро,
Пропитанное жизни моей током,
Живою кровью сердца моего;
И свежей плотью рану прикрывая,
По мановению скрыл он на глазах;
И моему ребру он форму придавая,
Взрастил Творение другое на руках;
Казалось видом человеческим оно,
Но ликом чрезвычайной красоты,
Казалось содержала в себе все,
Живого мира заключая все черты,
И сердце дивной сладостью питая,
Что знать еще не доводилось мне;
Свою любовь и прелесть источая,
Она собой одушевляла вещи все.
Но вдруг покинула оставив в темноте,
Я сразу пробудился, стал искать,
Ее выглядывая всюду и везде,
Уже нельзя ее мне было потерять,
Все радости былые отвергая;
Уже в отчаянье, и тут невдалеке
Узрел я вновь черты все подмечая,
Ее такой же точно как во сне;
Земною равно и Небесной красотой,
Была наделена она; Творец ее,
Хоть и незрим, он вел ее с собой,
И узнавала она голос лишь его,
Внимая тайнам бракосочетанья,
Земли и Неба, поступью своей,
Великолепие и милость источая,
Казалось замыкалось все не ней,
В ее Глазах; при виде, вне себя,
На радостях воскликнул громко я.

Ну что же, этот поворот решает все,
Создатель щедрый, слово ты сдержал,
Воистину, в восторге я от дара твоего,
Прекраснее его я ничего еще не знал.
От кости она костью мне родной,
Женой от Мужа своего извлечена,
И прилепившись к ней, одной душой,
Возобновлю я с нею матерь и отца,
Единой плотью сердце претворяя.

Она все слышала, вполне осознавая
Свою невинность и значение свое,
На Землю брошена, растерянно взирая
Пречистой Девой волей Бога своего;
Давая знать что силой домогаться,
Бессмысленно, но лишь располагать,
И лучше ненавязчиво касаться,
Неявно и слегка, иль если уж сказать,
Она самой Природы воплощеньем,
От ложный мысли и хотения чиста,
Сама всего живого отражением,
А значит в мысли каждой явлена.
И тут, меня увидев, отвернулась,
И видно, было чем ей дорожить,
Но мысли прочитав мои вернулась,
Со мною вместе основанья разделить,
С достоинством во всем мне уступая;
Ее повел, она зардела как Заря,
В Жилище наше брачное ступая,
И нам благоволили Небеса;
И Звезды все приятнейшим влиянием
Питали нас содействуя во всем;
Земля встречала радостным сияньем,
И чествовал нас каждый ее Холм.
И птицы всюду пели свои песни;
И бризом сквозь Эфир неслись Ветра,
Через Леса оповещая повсеместно;
Долины, Горы и цветущие Поля,
Своим дыханьем незримым обдувая;
Чтоб цветом обновленная Земля,
Себя покрыла щедро расцветая,
Пока не явится Вечерняя Звезда.
И лишь явилась, звуки изливая,
Ее явленье возвестил Певец ночной,
Возжечь венчальной песней призывая,
Светильник над священною Горой.

Теперь, пожалуй, все я рассказал;
Моя история на этом к завершению,
Все то что я в итоге здесь познал,
Среди всего земного наслажденья,
И я признаться, среди всех вещей
И также радость находил и утешенье;
Полезны, нет, но в сущности своей,
Дух вечен и не терпит изменений,
Средь вздора сладостных страстей;
Плоды Земные здесь имею я ввиду,
Вкус, зрение, ароматы, осязанье,
И пенье птиц, когда гуляю я в саду
Его цветы и фрукты к пропитанью.
Иначе говоря, к земным Огням
Был я примешан, выслан в эту Сферу,
И созерцая волю дал страстям,
Всему назначив собственную меру;
И познавая на себе все потрясенья,
Неуязвим в значении своем,
Среди восторгов всех и наслаждений,
Остался нерушим и в хаосе земном.
Сражен лишь разве я очарованием,
Перед всею красотой земною слаб,
Влеком по прежнему желаньем,
Когда испытываю властный ее взгляд.
Или ошиблась может быть Природа,
Оставив часть что не достаточно сильна,
Сдержать намеренье такого рода,
Иль может был уступчив слишком я,
Позволил больше чем нуждался;
По крайне мере что присвоила она,
Для внешней красоты ее достался,
Хоть и пришлось пожертвовать себя.
Покуда вижу хорошо и понимаю,
Душа Природы уступает мне во всем,
И множества свои все уявляя,
Венчает все разнообразие в одном.
Лишь подражая внешней красотою,
Тому кто нас обоих сотворил,
И вместе нас венчает он собою,
Над всем своим твореньем Господин.
И приближаясь иль касаясь к ней,
Столь совершенной, счастлив знать,
Что я один вполне владею ей;
Во всем что хочет сделать иль сказать,
Во всех делах мудра и безупречна;
И все познанья блекнут перед ней,
И мудрость кажется беспечной;
Все растворяются в огне ее очей.
Небесные все Власти и Начальства,
Ей служат только, в ожидании ее,
Осуществить что он намеревался,
А не по прихоти иль воле хоть кого.
Ведь в ней совершены все отношенья;
Ума и Сердца, каждого, под стать,
Лишь с нею в наивысшем проявленье;
Она одна всех заставляет трепетать.
Как Ангельская стража, всюду узнаю;
И Рафаил прищурив бровь свою,
В Таких словах Адаму отвечал;

Природа лишь работу совершает;
Ей восхищаться, равно как и упрекать
Тебе не стоит, она следствия являет;
Вниманье тебе лучше обращать,
Что ты на деле или мыслью своей
Свершаешь, и застенчивость отбрось;
Ты должен быть в решениях смелей,
И в этом случае не быть вам врозь,
Коль если сам ее ты не оставишь;
Ведь в ней нуждаешься ты более всего,
Когда ты превосходством наделяешь,
Все то что без вниманья твоего,
Не столь быть может значимо по сути.
Чем восхищен и от чего в восторге ты?
Всем тем чем она явлена снаружи?
Бесспорно, почитанья и любви
Достойно все, что ты одушевляешь,
Но лишь когда ты не подвластен ей;
Тогда себя быть может ты познаешь,
Средь хаоса земных ее Огней.
Себя в ней взвесив сможешь оценить;
Самооценка часто более полезна,
Когда ты в силах волю утвердить,
На основанье правоты тебе известной.
Чем больше себя будешь узнавать,
Свой гений устремляя к совершенству,
Тем больше она будет подтверждать
И признавать в тебе твое главенство,
Иллюзии в реальность воплощая;
Что приукрашены для радости твоей,
Или тревогами своими уязвляя,
Чтобы мог ты выше стать в любви своей,
Когда ты свою мудрость забываешь;
Ведь не дыханьем жизни лишь одним,
Что, к слову, ты со всеми разделяешь,
Над всяким Зверем Царь и Господин;
Дух Человека Зверю не подвластен,
Его не в силах пробудить он даже страсть,
И потому над нею Зверь не властен,
Под ее волю вынужден подпасть.
А ты себя с ней вместе возвышая,
Найдешь все то что заключается в тебе;
Все то что ум и мысль твоя земная,
Находит нужным иль приемлемым себе.
Там ты и преуспеешь, но не в страсти,
Покуда нет в ней истинной любви
И не имея на тобой малейшей власти
Очистишь мысли и намеренья свои,
В них разум свой и сердце утончая,
Чтоб нерушимо Основанием своим,
Благоразумие и трезвость не теряя,
Своей Любовью низменною храним
Мог выше продвигаться себе веря,
Не потонув в желаниях мирских,
Вот почему не пара ты для Зверя,
Хотя и делите все вместе, на двоих.

Адам ответил несколько смущенный;
Нет, вовсе, красотою внешних форм,
Я от иллюзий всех ее свободный,
И в порождениями ее я не прельщен.
Хотя в объятиях ее и возвышаясь,
Все более темнее, хочу признать,
Непостижимой тайной восхищаясь,
Порой пред нею остается трепетать.
В явленьях исключительных что в ней
Премного восхищен здесь спору нет;
И снисхождением сердцу нет милей
Ее любовь что изливает дивный свет,
В своих словах и всех ее деяньях;
В союзе всех сердец и разума она,
Всю совокупность граней изъявляя,
Во всем мне вторит, мне благоволя.
Одной душой с я нею в единенье,
Звучанья нет чудесней и стройней;
Не в этом дело; вещи и явленья,
Я прежде утверждаю волею своей.
Она ж вольна, и в выборе своем
Являет лучшее что мной утверждено;
Ведь сам ты говоришь меня ни в чем
Не упрекаешь и что с нею заодно,
Она ведет меня обоими путями,
И неизменно возвышает к Небесам.
Так потерпи немного вместе с нами,
Если просить законно будет нам;
Иль Дух Высокий чужд земной любви
И в чем она, сказать так, выраженьем;
Явленьем Лика иль сиянием своим,
Реальным или мнимым проявленьем?

На это Рафаил улыбкой оживленный,
Зардев как роза; для себя ты уясни,
Мы счастливы во всем и всем довольны,
А счастья не бывает без любви.
Всем тем чем обладаешь в теле ты
(ты изначально чистым телом сотворен)
Берем мы все посредством красоты
И возвышаем все в согласии с умом.
Преград нам нет, ни плоть мирская,
Не в силе нас остановить иль удержать;
И легче Воздуха, в Эфире обнимая,
Подобное с подобным все смешать
Для нас не трудно, примесь устраняя,
Блюдем мы безупречной чистоту,
В одно мгновение тела свои сменяя,
Душа к Душе и к Плоти Плоть свою.
Но мне пора, уж Солнце исчезает,
За мыс Зеленый новым кругом обогнуть,
В жилище Гесперид, меня оповещая,
Что уже время отправляться в путь.
Живи, будь твердым и свободным,
Его ты не взирая должен чтить;
В велениях оставаясь непреклонным,
Любовь свою ты должен сохранить.
Чтоб ум не помутился твой от страсти,
И оставался чист в суждении своем;
Свободен волей, от мирской напасти,
Чтоб ненароком не был ты сражен.
Вы равно делите и горечь всю и сладость,
Ты сам и отпрыски твои; остерегись.
От стойкости твоей мне будет радость,
Благословенным скрашивая жизнь.
Ты волею своей свободным сотворен,
Стоять иль пасть сам волен выбирать
И совершенным изнутри всегда ты в нем,
А все что внешне, должен брать
Себе на помощь отвергая искушенья,
Покуда б не умножились сомненья.

И он привстал; склонившись перед ним
Ему промолвил с благодарностью Адам;
Ступай небесный Вестник, поспешим,
Коль срок пришел расстаться уже нам,
Посланник Бога перед кем я преклоняюсь.
Был столь любезен и учтив ты снизойти,
За что признателен премного я тебе,
Счастливого тебе обратного пути;
Твое мы будем помнить снисхожденье,
И ожидаем тебя снова с нетерпеньем.

И Ангел взмыл на Небеса покинув тень,
А Адам в Хижину пошел под свою сень.

Источник