Меню

По возвращении из новой земли где он обследовал крестовую губу

Несостоявшаяся встреча

И, может, в заключение — мне хочется рассказать еще о некоторых интересных фактах, связанных с трагической экспедицией на «Св. Анне», а именно: о первых в мире и, как ни странно, малоизвестных полетах на самолете в Арктике.

Вспомним: в 1912 году в Арктику ушли три русские экспедиции. Они были организованы на частные средства, и снаряжение их ни в коей мере не соответствовало тем большим задачам, которые эти экспедиции перед собой ставили. Все три экспедиции словно растворились в студеных туманах Северного Ледовитого океана. И только весной 1914 года организуются поиски, но, как потом писали, крайне нерасторопно, впрочем, уже шла Первая мировая война.

Теперь легко говорить, что тогда нужно было делать и чего нельзя. Тогда же никому толком не было известно, где их искать: на пропавших судах не было радио, тогда еще не было настоящего ледокольного флота, и поиски велись вслепую.

А их еще можно было спасти. Еще наверняка кто-то был жив из экипажа «Геркулеса», еще не все палубные надстройки и каюты были сожжены на «Св. Фоке», еще шестеро из четырнадцати, а не двое были в отряде Альбанова, еще не канула в неизвестность «Св. Анна». Но начальник экспедиции, уходящей на поиски «Св. Фоки», капитан 1-го ранга Ислямов долго не соглашается грузить на пароход купленный во Франции гидросамолет поручика Яна Иосифовича Нагурского, решившегося совершить поисковые полеты в Арктике.

— Напрасная затея, поручик, только место занимает ваша игрушка. Там, в Арктике, на собаках-то трудно, а вы летать вздумали, чепуха все это…

Впрочем, сначала летчиков, пытавшихся подняться в небо Арктики, было трое, но один из них, Евсюков, уходящий на «Эклипсе», капитаном на котором был знаменитый норвежец Отто Свердруп, на поиски экспедиций Русанова и Брусилова, увидев Север, даже не стал собирать свою машину, хотя был человеком далеко не робким, он героически погибнет в 1914 году на фронте. Подполковник (капитан 2-го ранга) Александров, будучи участником Гидрографической экспедиции Северного Ледовитого океана, разбил свой «Фарман» при первой же попытке подняться в воздух…

Читайте также:  Какими несметными богатствами наградили землю даурскую мать сибирь

Откуда, как рождается в человеке эта властная тяга стремиться в никем еще не изведанное? Почему она дремлет в одних, как бы даже ни поощрялась, и почему так ярко и жертвенно, вопреки всему, вспыхивает в других? Ясно одно, что просыпается она еще в раннем детстве.

Любопытная параллель: так же, как и Валериан Альбанов, Ян Нагурский в детстве, властно влекомый этой тягой, пытался плыть в Америку — путь туда, по его мнению, лежал через ближайшее озеро. Так же он был выпорот и водворен в дом. Какое-то время эта страстная жажда, тоска по неизведанному, по неоткрытым землям может лишь теплиться в человеке, рискнем это сравнить с углями в потухающем костре, присыпанном золой и пеплом. После прогимназии Ян Нагурский будет учительствовать в деревне, затем будет учиться в Одесском юнкерском пехотном училище, и не потому, что это его страстная мечта, просто обучение в военном училище бесплатное, а офицерское звание даст сравнительно приличное жалованье, и он сам, кажется, еще не подозревает, что эта детская жажда снова вспыхнет в нем, как тот совсем было потухший костер, в который снова подбросили дров.

Символично, что судьба Яна Иосифовича Нагурского тесно связана с судьбой великого русского летчика Петра Николаевича Нестерова. Не предполагая, что судьба сведет их вместе, пехотный подпоручик Нагурский служит в Хабаровске, а артиллерийский подпоручик Нестеров — во Владивостоке. Оба в один год уезжают с Дальнего Востока, каждый мечтает о небе. В аэроклубе в Петрограде Нагурский и Нестеров знакомятся. Нагурский уже допущен к полетам, Нестеров же пока вынужден заниматься теорией полета. Он говорит о необходимости крена самолета при развороте, что тогдашним летчикам казалось невероятным. Через год они вместе поступают в авиационный отдел офицерской воздухоплавательной школы, но в группе авиаторов Нестерову не хватает места, помимо его желания его зачисляют в аэростатическую группу. Нагурский делится с ним своими впечатлениями о первых полетах.

Нагурский был одним из немногих, кто сразу понял всю глубину теоретического и практического новшества Нестерова, необходимости крена крыла для разворота. И, вопреки устоявшимся канонам и циркулярам, вслед за Нестеровым смело выполняет такие развороты и страстно пропагандирует их.

Осенью 1912 года Нестеров уезжает в Варшаву — он там будет продолжать обучение на звание военного летчика. Нагурский остается в Гатчинской военной школе. Прощаясь, оба не подозревают, что больше они — никогда! — не встретятся. Но на всю жизнь останется в Нагурском свет этой большой дружбы.

В 1913 году приказом Генерального штаба Яну Нагурскому присваивается звание военного летчика. Помимо этого он заканчивает курс в Морском инженерном училище, и его откомандировывают в распоряжение Главного Морского штаба в звании поручика по Адмиралтейству.

В 1914 году под давлением общественности Морское министерство отпустило средства на организацию поисков экспедиций Седова, Русанова и Брусилова. В Дании и Норвегии закупаются суда «Герта» и «Эклипс». Командовать «Гертой» будет начальник спасательной экспедиции капитан 1-го ранга Ислямов («Герта» подойдет к мысу Флора через месяц после ухода с него «Св. Фоки» с Альбановым и Конрадом), «Эклипсом» — известный норвежский полярный исследователь, капитан знаменитого нансеновского «Фрама» Отто Свердруп.

Нисколько не умаляя заслуг Яна Иосифовича Нагурского, надо вспомнить, наконец, о том человеке, которому принадлежит сама мысль, идея — использовать самолет для поисков пропавших в Арктике экспедиций. К сожалению, пока трудно более или менее определенно ответить на этот вопрос, более того, история, кажется, не сохранила в памяти его имени, впопыхах не придав этому факту большого значения. Может, и сам этот человек не подозревал, что у его мысли великое будущее.

Может, это был Нансен, который уже однажды говорил о целесообразности применения в будущем самолетов в Арктике для ледовой разведки? Может, эти его мысли передал начальнику Главного гидрографического управления Михаилу Ефимовичу Жданко Отто Свердруп? А может, это был сам Михаил Ефимович.

Многие русские и иностранные летчики откликнулись на объявление Главного гидрографического управления. Но выбор пал на Нагурского. Немаловажную роль в этом, видимо, сыграл факт, что он был еще морским инженером и служил в своем — морском — ведомстве. После личного знакомства с ним генерал-лейтенант Жданко решительно подписывает письмо в Главный Морской штаб о назначении в экспедицию «военного летчика поручика Нагурского, приписанного к Морскому министерству и изъявившего принять участие в означенной экспедиции», хотя принять это важное решение Михаилу Ефимовичу было, видимо, не просто. Генерал-лейтенант Жданко, наверное, знал, что военный летчик Нагурский открыто восхищался «выходками» своего друга юности военного летчика Нестерова и не только делал по-нестеровски виражи, но и повторил его мертвую петлю, как бы в пику заявлению, сделанному «Биржевым ведомостям» лицом, «занимающим высокий пост в военном ведомстве». А заявление это, тут же перепечатанное многими западными газетами, было таковым: «В этом поступке больше акробатизма, чем здравого смысла. Мертвая петля Нестерова бессмысленна и нелогична. Нестеров был на волосок от смерти, и с этой стороны он заслуживает полного порицания и даже наказания. Рисковать жизнью для того, чтобы только поразить трюком, — бессмысленно… Мне лично кажется, что вполне справедливо будет, если командир авиационной роты, к которой принадлежит Нестеров, поблагодарив отважного летчика за обнаруженную им смелость во время полета, посадит его на 30 суток под арест».

На Нагурского же Жданко возложил выбор системы самолета. А выбрать было непросто. Никто никогда не летал в Арктике. Видимо, это должен быть самолет, который может садиться на лед и на воду, чтобы он был максимально грузоподъемным, обладал максимальной дальностью полета и в то же время был максимально прочен и компактен для перевозки на судне. У него обязательно должно быть воздушное охлаждение, ибо вода в Арктике неминуемо замерзнет. После долгих раздумий, советов с друзьями Нагурский останавливается на биплане «Морис Фарман» с шестицилиндровым двигателем воздушного охлаждения фирмы «Рено».

Нагурский докладывает о своих выводах Жданко, и тот, целиком доверившись молодому летчику, командирует его в Париж для закупки самолета, который он потом должен привезти в Христианию. Самолет по просьбе Нагурского красят в необычный для тогдашней авиации — красный цвет, чтобы в случае вынужденной посадки он был виден на снегу. (И до сего дня с легкой руки Яна Иосифовича Нагурского самолеты полярной авиации красят в красный цвет.)

Вот тут-то, в Христиании, и произошел инцидент, о котором я уже упоминал: капитан Ислямов отказывается грузить самолет на судно. Может, вообще не стоило бы упоминать об этом, в сущности, малозначительном факте, если бы через семь лет в своих мемуарах, когда вроде бы уже не осталось никого в живых из свидетелей, по крайней мере, как считалось тогда, самого Нагурского, капитан Ислямов напишет, что он, не в пример другим, с самого начала ратовал за использование самолета в поисках пропавших экспедиций и всячески помогал Нагурскому.

А Нагурский тогда вынужден был обратиться к чиновнику Морского министерства, ведавшему снаряжением экспедиции… Леониду Львовичу Брейтфусу (да-да, тому самому, несколькими годами позже оказавшему Альбанову помощь в издании его «Записок…»), требуя погрузить самолет. Когда инцидент был исчерпан, Брейтфус сообщил Жданко: «Много хлопот причиняет аэроплан. 8 ящиков запасных частей, деталей погружены на „Эклипс“, а для самого самолета, упакованного в четыре ящика, места нет. Один из ящиков, как железнодорожный вагон, — до девяти метров длины. Пришлось нанимать грузовой пароход, идущий в Архангельск…»

В начале июля Нагурский на «Эклипсе» приплывает в Александровск-на-Мурмане, откуда два года назад ушла в неизвестность «Св. Анна». На поиски ее и «Геркулеса» Русанова отправляется на «Эклипсе» Отто Свердруп. Может, это было просьбой Нансена — то, что он уходил искать именно «Геркулес». Нансен с глубоким уважением относился к его молодому капитану Александру Степановичу Кучину, в свое время он спас его от ареста царской полицией и, вопреки решению норвежского парламента — в состав экспедиции могут входить только норвежцы, — рекомендовал Амундсену взять его на «Фрам» для похода к Северному полюсу, но Амундсен неожиданно повернул к Южному, и Кучин блестяще зарекомендовал себя в этом труднейшем походе.

На поиски Седова шла «Герта». В помощь ей зафрахтованы пароходы «Андромеда» и «Печора». Как писал позже Н. В. Пинегин, «при отплытии этой экспедиции летом 1914 года носились упорные слухи, что Ислямов везет с собой приказ морского министра вернуть Седова в Россию, а в случае неповиновения арестовать». Газета «Архангельск», как бы в подтверждение этих слухов, писала: «В высших морских сферах весьма отрицательно относятся к седовской экспедиции. Это отрицательное отношение проявилось после того, как выяснилась вся несерьезность экспедиции. Передают, что министр морской при докладе о необходимости розысков Седова заявил: „Найти, арестовать, заковать в кандалы и привезти обратно“. Может быть, эти слова министра выдумала досужая молва, но они во всяком случае довольно точно характеризуют отношение морских сфер к экспедиции». Опровержения заметка не вызвала, страсти по Седову накалялись, а его уже не было в живых…

И вот «Печора» идет на север. Но она зафрахтована только до места последней известной зимовки Седова — Крестовой губы на Новой Земле. Здесь она встречает «Андромеду», ушедшую к Новой Земле чуть раньше. Та уже побывала у Панкратьевых островов. А дальше?

— Увы, — вздыхает капитан «Андромеды» Поспелов, — судно зафрахтовано только до Панкратьевых островов, и я не имею права идти севернее.

А Нагурский мечтает начать свои первые полеты в Арктике как можно севернее, а именно: с Панкратьевых островов, на северо-запад. Он знает, куда надо лететь, — к Земле Франца-Иосифа. Интуитивно он чувствует, что лететь нужно именно туда, словно знает, что сейчас по этим обледенелым островам идут, падают и ползут оставшиеся в живых из отряда Альбанова, а чуть севернее дрейфует «Св. Анна». Однако пароход «Печора» зафрахтован только до Крестовой губы. Могла бы туда подбросить «Андромеда», но самолет не умещается на ее палубе, и скрепя сердце Нагурский начинает собирать его здесь.

Наконец 21 августа самолет собран, и сразу же — после бессонной ночи и двух пробных полетов — Нагурский с механиком мотористом первой статьи из службы связи Черноморского флота Евгением (только недавно удалось установить его отчество — Владимирович) Кузнецовым летит вдоль берегов Новой Земли на север. Неожиданно все вокруг затянуло туманом, вдобавок вышел из строя самолетный компас, хорошо, что в запас взят обыкновенный шлюпочный.

К счастью, скоро туман рассеялся. Определившись по карте, Нагурский узнал под собой Горбовы острова. А вот остаются позади и Панкратьевы, мыс Литке… Но на исходе горючее. Надо возвращаться к Панкратьевым островам, куда должна подойти «Андромеда», и искать место посадки.

Но сесть здесь не удалось — ни чистой воды, ни ровного льда. Чистую воду нашли только у мыса Борисова, правда, вдоль берега из воды торчат камни, но горючее совсем на нуле, и Ян Иосифович решается на посадку. Слава Богу, обошлось! Но при рулении к берегу поплавок наткнулся на камень и получил пробоину. На счастье, место мелкое, и, выпрыгнув из самолета, Кузнецов и Нагурский торопливо подтягивают его к берегу.

Ожидание парохода у дымных холодных костров из плавника. Совершен первый арктический полет — около 450 километров, — он продолжался 4 часа 20 минут. Нагурский смотрит в задумчивости на игру огня и не подозревает, что всего в двухстах километрах от них на траверзе мыса Адмиралтейства тащится к жизни «Св. Фока» с седовцами и Альбановым. Но сказывается напряжение двух суток без сна — несмотря на холод и мокрые ноги, он забывается тяжелым сном.

Второй полет — на разведку льдов около Большого Заячьего острова по просьбе капитана Поспелова: он сразу понял, какую неоценимую услугу может оказать самолет в этом деле. Сегодня мороз покрепче, и, чтобы согреться, Кузнецов невольно притопывает по дну кабины. Вдруг под ногами — дыра, а в нее видны море, льды, надо же: не заметил, как проломил хрупкую фанеру. Уже по этому можно судить, каковы были тогдашние самолеты. Проливы между островами забиты льдом, и сегодня Нагурский решает садиться прямо на него.

— Как жалко, что гидроплан не поместился на «Герте». Летать надо над Землей Франца-Иосифа. За несколько дней всю бы ее облетели. Там их нужно искать, — скажет он капитану Поспелову, когда снова поднимется на борт «Андромеды».

В норвежской избушке на Большом Заячьем острове следов пребывания экспедиции Седова не обнаружено. Несколько подумав, Нагурский предлагает оставить здесь авиационный склад: он уверен, что его полеты в Арктике — не последние. И на видном издалека знаке, еще седовцами сооруженном на острове Панкратьева, он оставляет записку: «В губе, находящейся на юго-западном берегу Заячьего острова, при устроенном складе оставляется металлическая бочка бензина (10 пудов) и бидон гирзоля (4 пуда). Назначение их авиационное. Кто сюда прилетит и окажется без горючего, может воспользоваться этим запасом. Участвуя в экспедиции для поисков старшего лейтенанта Г. Я. Седова, прилетел сюда из Крестовой губы на гидроплане системы „Фарман“. Военный летчик Нагурский». Он уверен, что это может случиться уже завтра, пока ему не дано знать, что следующий арктический полет будет совершен только десять лет спустя!

После этого полета слег Кузнецов — сказалось ледяное купание, когда они получили пробоину поплавка, а потом начался шторм, — и снова они поднялись в воздух только через три дня. А потом неполадки в моторе — заводской брак. Мотор для ремонта пришлось перевезти на пароход. В томительном ожидании Нагурский делает записи в своем дневнике — они касаются будущего арктической авиации — и не подозревает, что сегодня, 26 августа, погиб в воздушном бою, совершив воздушный таран, его друг и учитель Петр Николаевич Нестеров…

В другой норвежской избушке на Большом Заячьем острове Нагурский вместе с моряками с «Андромеды» находит наконец склад и записку уже давно ушедшего в мир иной Георгия Яковлевича Седова, что на пути к полюсу он сделает остановку на Земле Франца-Иосифа, на мысе Флора, и Нагурский снова с горечью скажет капитану Поспелову:

— Эх, если бы «Печора» пошла вместе с «Гертой»! Или бы сейчас поплыть туда! Нужно искать не здесь, а на Земле Франца-Иосифа…

Маловероятно, что эти полеты могли бы спасти «Св. Анну», но кто знает, может, какую-то роль в судьбе ее экипажа они бы и сыграли, долети он до нее. А это, хоть и сопряженное с огромным риском, было в его силах. Может, он решился бы кого-нибудь вывезти с обреченного на долгий ледовый плен судна? Ту же Ерминию Александровну. Все это очень маловероятно, но невольно думаешь о такой возможности, зная решительный характер Яна Нагурского. Эти полеты, может быть, смогли бы прояснить судьбу береговой партии отряда Альбанова. Но, увы, пароходы зафрахтованы только до Новой Земли.

Кстати, 3 сентября к «Андромеде» подошла вернувшаяся от Земли Франца-Иосифа «Герта». Капитан Ислямов пригласил к себе Нагурского:

— Не ожидал, каюсь, не ожидал, примите мои поздравления…

(Окончивший Морское училище и Морскую академию капитан 1-го ранга Искак Ибрагимович Ислямов в 1917 году выйдет в отставку генерал-майором корпуса гидрографов, но отдохнуть на пенсии ему не придется: грянет революция, а потом гражданская война. Для него выбора не было — он в Добровольческой армии, в декабре 1918 года в Одессе он начальник комиссии по отбору солдат из плена для десантной армии для захвата Петрограда, по этим делам выезжал в Германию. Вместе с флотом ушел в Константинополь, где с конца 1919 года заведовал гидрографической частью русской морской базы. С 1921 по 1923 год — вице-председатель Союза морских офицеров в Константинополе, где и умер в 1929 году. Наверное, ему, татарину, среди мусульман-турок было легче, потому он не подался ни в Париж, ни в Белград…)

А Нагурский получает новое задание: попытаться проникнуть как можно дальше на северо-запад от Панкратьевых островов, может, где-то там или в Русской гавани сейчас находится возвращающийся с Земли Франца-Иосифа «Св. Фока»? Полет, в который Нагурский отправился один, был чрезвычайно трудным: сильный снег забивал глаза, не видно ни стрелки компаса, ни даже своих рук… На траверзе Большого Заячьего острова встретились сплошные ледовые поля. Они дрейфовали к югу, грозя запереть до весны «Андромеду». На обратном пути Нагурский предупреждает об этом капитана Поспелова. Тот торопливо отводит «Андромеду» в Крестовую губу. За ней туда приходится лететь, к большому огорчению Нагурского, и авиаторам: корабли больше не могут обеспечивать полеты, на носу полярная зима.

А вскоре Нагурский получает приказ: разобрать самолет и возвращаться на Большую Землю. Мир уже опутан войной, и его, опытного летчика, отзывают на фронт. Рушатся все его планы, связанные с Арктикой.

Насколько дерзки они были, можно судить по интервью, которое он дал вскоре после возвращения из Арктики:

«Если бы мотор был сильнее, сил 90–100, можно было набрать с собой провизии на два месяца… Если бы еще к этому прибавить склады с бензином и маслом на Панкратьевых островах, на мысе Желания и Земле Франца-Иосифа, то можно было бы лететь к Северному полюсу».

А вот что он писал в рапорте на имя начальника Главного гидрографического управления:

«После произведенных мною полетов у Новой Земли я отметил следующее, что может сослужить пользу для будущей авиации в арктических странах.

В воздушных слоях температура там изменчива в отрицательную сторону, по сравнению с низкими слоями. Аэронавт Андрэ, который совершил неудачное путешествие к полюсу, утверждал, что ближе к полюсу температура верхних слоев воздуха должна быть положительной по отношению с низшими слоями. Это предположение оказалось неверным.

В Северном Ледовитом океане очень часты изменения направления ветров на небольших расстояниях. Пролетев расстояние в 200 верст, я встретил три-четыре направления ветра. Часты туманы и облачность.

Следующие экспедиции нужно снабжать гидропланами как можно более портативными, дабы легко помещались на судне, позволяя быструю разборку и сборку, и были как можно более грузоподъемны. Особое внимание нужно обратить на поплавки…

Гидропланы следует иметь выкрашенными в красный цвет, как более заметный среди белого…

Летать в арктических странах хотя и тяжело, но вполне возможно, и авиация в будущем может оказать гидрографии большие услуги в следующих случаях: при рекогносцировке льдов, открытии новых земель, при нахождении и нанесении на карты подводных преград, препятствующих судоходству, С высоты хорошо видны все рифы, банки, отмели.

Фотографии сверху могут дать точные данные для исправления и дополнения карт.

Прошлые экспедиции, стремящиеся пройти Северный полюс, все неудачны, ибо плохо учитывались сила и энергия человека с тысячеверстным расстоянием, которое нужно преодолеть, — полное преград и самых тяжелых условий.

Авиация как колоссально быстрый способ передвижения есть единственный способ для разрешения этой задачи».

Нагурский сам мечтает о полюсе.

— Основная база должна быть на Земле Франца-Иосифа, на острове Рудольфа, — с жаром доказывает он Михаилу Ефимовичу Жданко. — Помимо всего прочего, к нему легче пробиться кораблями. (Разве не символично, что именно отсюда в 1937 году стартовали самолеты, высадившие на полюс группу Папанина!) А потом можно и до Америки долететь.

— К сожалению, война, — покачал головой Михаил Ефимович Жданко. — Вот приказ о назначении вас во Второй Балтийский флотский экипаж.

Чуть позже морской министр Григорович докладывал царю:

«Военный летчик, поручик по Адмиралтейству Нагурский, участвовавший в экспедиции, снаряженной морским ведомством для поисков старшего лейтенанта Седова и его спутников, представил отчет о своих полетах, первых полетах на гидроаэроплане в высоких широтах Северного Ледовитого океана.

…Поручик Нагурский и предпринял 8 августа свой смелый полет на гидроаэроплане в Северном Ледовитом океане вдоль берега Новой Земли до мыса Литке.

Этот полет на высоте от 800 до 1000 метров продолжался 4 часа 20 минут, в течение которых сделано 420 верст.

После этого исторического полета 8 августа поручик Нагурский выполнил еще четыре полета, причем удалялся от берегов Новой Земли в открытый океан на расстояние 105 верст.

Все эти пять полетов, впервые совершенные в Северном Ледовитом океане русским морским офицером и при содействии русской промысловой шхуны, выяснили некоторые серьезные вопросы авиации и дали ценный материал для правильного решения задачи по части выбора системы аппарата, его снабжения и приспособления, а также по части того, чем и как должен быть снабжен сам летчик, который предпримет полеты в полярных странах, требующие особой предусмотрительности, большой выносливости и отваги…»

А Нагурский тем временем уже на фронте. В сравнительно короткое время за боевые заслуги он награжден тремя орденами. В сводках боевых действий авиации Балтийского флота чаще других упоминается его фамилия. В памяти летчиков еще жива мертвая петля Нестерова, но о ней по-прежнему больше говорят как об акробатическом трюке, который вряд ли кто повторит, тем более на самолетах других типов.

Но командир Пятого воздушного дивизиона лейтенант Нагурский считает иначе. В перерыве между боевыми вылетами он приказывает пилотам собраться на берегу гидроаэродрома и садится в самолет. И над изумленными однополчанами 17 сентября 1916 года впервые в мире делает мертвую петлю на гидросамолете.

Друзья бегут его поздравлять, но он останавливает их:

— Я только выполнил то, что давно доказано Нестеровым, и горжусь тем, что имел счастье лично знать этого замечательного летчика и чудесного человека.

Таким был первый в мире поднявшийся на самолете над Арктикой, первый из летчиков, дерзнувший оторваться от суши и уйти далеко в Полярный бассейн.

Вторым был известный советский летчик Борис Григорьевич Чухновский. Вот что он писал о своем предшественнике:

«Полеты Нагурского — свидетельство большого мастерства и необычайной смелости. В наши дни, когда авиация достигла невиданных вершин техники, кажутся невероятными полеты над льдами Арктики, по существу на авиетке (самолет Нагурского весил 450 килограммов, мощность двигателя 70 лошадиных сил, скорость 90 километров в час), без знания метеообстановки на трассе, без радиосвязи, с ненадежным мотором, без наземного обслуживания и, что, пожалуй, самое существенное — без приборов слепого полета, отсутствие которых грозит любому самолету срывом в штопор или падением после вхождения в туман или облачность, то есть во всех случаях потери летчиком видимого горизонта».

Как сложилась дальнейшая судьба Яна Иосифовича Нагурского? В 1917 году он был сбит над Балтийским морем. Это подтверждает Большая Советская энциклопедия, где, правда, искажено имя летчика: «Нагурский Иван Иосифович (1883–1917)».

Но утверждение «не верь глазам своим», к счастью, иногда бывает справедливым. Писатель Юрий Мануилович Гальперин в 1956 году встретился с Яном Иосифовичем Нагурским в Варшаве (Ян Иосифович оказался на пять лет моложе, чем указывает энциклопедия), о чем рассказал в своей книге «Он был первым», вышедшей вскоре в Воениздате и уже давно ставшей библиографической редкостью. Оказывается, что тогда около сбитого самолета его, раненного, подобрала английская подводная лодка. После революции Нагурский решил съездить на родину — в Польшу, но тут началась гражданская война. Вернуться в Россию было невозможно. В различных анкетах и документах тогдашнего времени в графе «воинское звание» Нагурский неизменно писал: «нижний чин», иначе, как кадрового офицера бывшей русской армии, его непременно заставили бы воевать против Советской России…

По приглашению Главсевморпути в 1956 году Ян Иосифович Нагурский побывал в нашей стране, встречался с прославленными советскими летчиками, в том числе с Борисом Григорьевичем Чухновским. Лишь полтора года не дожил Ян Иосифович до своего девяностолетия: он умер скоропостижно летом 1976 года и похоронен в Варшаве. Мемориальная надпись на граните надгробия обращена к самолету, открывшему эру освоения Арктики: «Верные крылья твои — моя всемирная слава…»

Я смотрю на карту Северного Ледовитого океана и думаю о несостоявшейся встрече Альбанова и Нагурского. О чем бы они говорили?

Их встреча так и не состоялась, хотя и сегодня они совсем рядом на острове Гукера Земли Франца-Иосифа один из мысов носит имя Альбанова, а на острове Александры именем Нагурского назван поселок полярной станции. Впрочем, рядом и мыс Ерминии Александровны Жданко, и мыс Конрада, и ледовый купол Брусилова. Все они там — некогда ушедшие со «Св. Анны» на теплую землю, со временем снова вернулись в страну белого безмолвия, чтобы разделить с товарищами по славным подвигам и несчастью вечность и память потомков.

Потом я смотрю в окно: прошел дождь, полдень, под желтыми кленами, вороша палые листья, задумчиво бредет мальчишка с ранцем за спиной. Кем он станет? И я снова думаю о Валериане Ивановиче Альбанове, душа которого для меня по-прежнему остается загадкой. Если кто-нибудь из вас знает о нем, о его спутниках по ледовому пути, о его близких больше, чем я, отзовитесь, пожалуйста! Я буду вам очень благодарен!

Источник